41 коротких цитата из книги «Эрих Мария Ремарк. Возвращение»

Собрали 41 цитата из книги «Эрих Мария Ремарк. Возвращение» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Роли переменились. Вот сидит Боссе, ротный шут. На фронте был общим посмешищем, всегда строил из себя дурачка. Ходил вечно грязный и оборванный и не раз попадал у нас под насос. А теперь на нем безупречный шевиотовый костюм, жемчужная булавка в галстуке и щегольские гетры. Это — зажиточный человек, к слову которого прислушиваются... А рядом — Адольф Бетке, который на фронте был на две головы выше Боссе, и тот бывал счастлив, если Бетке вообще с ним заговаривал. Теперь же Бетке лишь бедный маленький сапожник с крохотным крестьянским хозяйством.

   Роли переменились. Вот сидит Боссе, ротный шут. На фронте был общим посмешищем, всегда строил из себя дурачка. Ходил вечно грязный и оборванный и не раз попадал у нас под насос. А теперь на нем безупречный шевиотовый костюм, жемчужная булавка в галстуке и щегольские гетры. Это — зажиточный человек, к слову которого прислушиваются... А рядом — Адольф Бетке, который на фронте был на две головы выше Боссе, и тот бывал счастлив, если Бетке вообще с ним заговаривал. Теперь же Бетке лишь бедный маленький сапожник с крохотным крестьянским хозяйством.

   — Эрнст Биркхольц · книга
2. «

   Что мне сказать? Если шрапнель попадет в голову ротмистра, то ротмистр точно также испустит дух, как и всякий смертный.

   Что мне сказать? Если шрапнель попадет в голову ротмистра, то ротмистр точно также испустит дух, как и всякий смертный.

   — Эрнст Биркхольц · книга
3. «

   Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой.

   Быть может, только потому вновь и вновь возникают войны, что один никогда не может до конца почувствовать, как страдает другой.

   — Эрнст Биркхольц · книга
4. «

   Юность вовсе не хочет быть понятой, она хочет одного: оставаться сама собой.

   Юность вовсе не хочет быть понятой, она хочет одного: оставаться сама собой.
5. «

   Любовь — факел, летящий в бездну, и только в это мгновение озаряющий всю глубину её!

   Любовь — факел, летящий в бездну, и только в это мгновение озаряющий всю глубину её!

   — Эрнст Биркхольц · книга
6. «

   Своим движением вперед мир обязан лишь плохим ученикам.

   Своим движением вперед мир обязан лишь плохим ученикам.
7. «

   Как странно: у этих слепцов, потерявших зрение на войне, движения другие, чем у слепорожденных, — стремительнее и в то же время осторожнее, эти люди еще не приобрели уверенности долгих темных лет. В них еще живет воспоминание о красках неба, земле и сумерках. Они держат себя еще как зрячие и, когда кто-нибудь обращается к ним, невольно поворачивают голову, словно хотят взглянуть на говорящего. У некоторых на глазах черные повязки, но большинство повязок не носит, словно без них глаза ближе к свету и краскам. За опущенными головами слепых горит бледный закат. В витринах магазинов вспыхивают первые огни. А эти люди едва ощущают у себя на лбу мягкий и нежный вечерний воздух. В тяжелых сапогах медленно бредут они сквозь вечную тьму, которая тучей обволокла их, и мысли их упорно и уныло вязнут в убогих цифрах, которые для них должны, но не могут, быть хлебом, кровом и жизнью. Медленно встают в потускневших клеточках мозга призраки голода и нужды. Беспомощные, полные глухого страха, чувствуют слепые их приближение, но не видят их и не могут сделать ничего другого, как только, сплотившись, медленно шагать по улицам, поднимая из тьмы к свету мертвенно-бледные лица, с немой мольбой устремленные к тем, кто еще может видеть: когда же вы увидите?!

   Как странно: у этих слепцов, потерявших зрение на войне, движения другие, чем у слепорожденных, — стремительнее и в то же время осторожнее, эти люди еще не приобрели уверенности долгих темных лет. В них еще живет воспоминание о красках неба, земле и сумерках. Они держат себя еще как зрячие и, когда кто-нибудь обращается к ним, невольно поворачивают голову, словно хотят взглянуть на говорящего. У некоторых на глазах черные повязки, но большинство повязок не носит, словно без них глаза ближе к свету и краскам. За опущенными головами слепых горит бледный закат. В витринах магазинов вспыхивают первые огни. А эти люди едва ощущают у себя на лбу мягкий и нежный вечерний воздух. В тяжелых сапогах медленно бредут они сквозь вечную тьму, которая тучей обволокла их, и мысли их упорно и уныло вязнут в убогих цифрах, которые для них должны, но не могут, быть хлебом, кровом и жизнью. Медленно встают в потускневших клеточках мозга призраки голода и нужды. Беспомощные, полные глухого страха, чувствуют слепые их приближение, но не видят их и не могут сделать ничего другого, как только, сплотившись, медленно шагать по улицам, поднимая из тьмы к свету мертвенно-бледные лица, с немой мольбой устремленные к тем, кто еще может видеть: когда же вы увидите?!

   — Эрнст Биркхольц · книга
8. «

   Война приучила нас действовать почти не размышляя, ибо каждая минута промедления чревата была смертью. Поэтому жизнь здесь кажется нам очень уж медлительной. Мы берем ее наскоком, но прежде, чем она откликнется и зазвучит, мы отворачиваемся от нее. Слишком долго была нашим неизменным спутником смерть; она была лихим игроком и ежесекундно на карту ставилась высшая ставка. Это выработало в нас какую-то напряженность, лихорадочность, научило жить лишь настоящим мгновением, и теперь мы чувствуем себя опустошенными, потому что здесь это все не нужно. А пустота родит тревогу: мы чувствуем, что нас не понимают и что даже любовь не может нам помочь. Между солдатами и несолдатами разверзлась непроходимая пропасть.

   Война приучила нас действовать почти не размышляя, ибо каждая минута промедления чревата была смертью. Поэтому жизнь здесь кажется нам очень уж медлительной. Мы берем ее наскоком, но прежде, чем она откликнется и зазвучит, мы отворачиваемся от нее. Слишком долго была нашим неизменным спутником смерть; она была лихим игроком и ежесекундно на карту ставилась высшая ставка. Это выработало в нас какую-то напряженность, лихорадочность, научило жить лишь настоящим мгновением, и теперь мы чувствуем себя опустошенными, потому что здесь это все не нужно. А пустота родит тревогу: мы чувствуем, что нас не понимают и что даже любовь не может нам помочь. Между солдатами и несолдатами разверзлась непроходимая пропасть.

   — Эрнст · книга
9. «

   Слова оратора плещут через наши головы, все куда-то мимо, мимо... Они родятся и умирают, но нас они не трогают, не увлекают, не встряхивают, они только плещут и плещут.

   Слова оратора плещут через наши головы, все куда-то мимо, мимо... Они родятся и умирают, но нас они не трогают, не увлекают, не встряхивают, они только плещут и плещут.

   — Эрнст · книга
10. «

    Говорить хорошо, когда за словами счастье, когда слова льются легко и свободно. А когда человек несчастлив, могут ли помочь ему такие неверные, ненадежные вещи, как слова? От них только тяжелее.

    Говорить хорошо, когда за словами счастье, когда слова льются легко и свободно. А когда человек несчастлив, могут ли помочь ему такие неверные, ненадежные вещи, как слова? От них только тяжелее.

    — Эрнст Биркхольц · книга
11. «

    ...иная девица, сидя за столиком, кажется грациозной ланью, а танцует как беременная слониха.

    ...иная девица, сидя за столиком, кажется грациозной ланью, а танцует как беременная слониха.
12. «

    Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом. Но почтение к старшим испарилось в окопах. Там все были равны.

    Раньше я бы, конечно, не позволил себе смеяться над отцом. Но почтение к старшим испарилось в окопах. Там все были равны.

    — Эрнст · книга
13. «

    Кому не везёт, тот, и в носу ковыряя, сломает палец.

    Кому не везёт, тот, и в носу ковыряя, сломает палец.

    — Валентин Лагер · книга
14. «

    ...роскошь — это беззаботная жизнь!

    ...роскошь — это беззаботная жизнь!
15. «

    Ругаться можно лишь при соответствующем телосложении, которым вы, кажется, не отличаетесь.

    Ругаться можно лишь при соответствующем телосложении, которым вы, кажется, не отличаетесь.

    — Вилли Хомайер · книга
16. «

    Часть моей жизни была отдана делу разрушения, отдана ненависти, вражде, убийству. Но я остался жив. В одном этом уже задача и путь. Я хочу совершенствоваться и быть ко всему готовым. Я хочу, чтобы руки мои трудились и мысль не засыпала.

    Часть моей жизни была отдана делу разрушения, отдана ненависти, вражде, убийству. Но я остался жив. В одном этом уже задача и путь. Я хочу совершенствоваться и быть ко всему готовым. Я хочу, чтобы руки мои трудились и мысль не засыпала.

    — Эрнст · книга
17. «

    — Я думаю, Георг, что мы больны. Война еще слишком глубоко сидит в нас. Рахе кивает: — Мы от нее никогда не избавимся. — Избавимся, — говорит Людвиг, — иначе все было бы напрасно.

    — Я думаю, Георг, что мы больны. Война еще слишком глубоко сидит в нас. Рахе кивает: — Мы от нее никогда не избавимся. — Избавимся, — говорит Людвиг, — иначе все было бы напрасно.

    — Георг Рахе · книга
18. «

    И если между двумя близкими людьми доходит до того, что они должны обязательно о чём-нибудь разговаривать, то, сколько бы они ни говорили, они никогда ни до чего не договорятся.

    И если между двумя близкими людьми доходит до того, что они должны обязательно о чём-нибудь разговаривать, то, сколько бы они ни говорили, они никогда ни до чего не договорятся.

    — Эрнст Биркхольц · книга
19. «

    Я хочу разъяснить моим мальчуганам, что такое их отечество в действительности. Их Родина, понимаешь ли, а не та или иная политическая партия. А Родина их — это деревья, пашни, земля, а не крикливые лозунги.

    Я хочу разъяснить моим мальчуганам, что такое их отечество в действительности. Их Родина, понимаешь ли, а не та или иная политическая партия. А Родина их — это деревья, пашни, земля, а не крикливые лозунги.

    — Вилли Хомайер · книга
20. «

    ...к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее.

    ...к хорошему солдаты всегда относятся с недоверием, и правильней с самого начала рассчитывать на худшее.