181 цитата из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Бесы» для статуса

181 цитата из книги «Фёдор Михайлович Достоевский. Бесы» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   Даже вошь, и та могла бы быть влюблена, и той не запрещено законами.

   Даже вошь, и та могла бы быть влюблена, и той не запрещено законами.

   — капитан Игнат Лебядкин · книга
2. «

   Ну и, наконец, самая главная сила — цемент, всё связующий, — это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают.

   Ну и, наконец, самая главная сила — цемент, всё связующий, — это стыд собственного мнения. Вот это так сила! И кто это работал, кто этот «миленький» трудился, что ни одной-то собственной идеи не осталось ни у кого в голове! За стыд почитают.

   — Петр Степанович Верховенский · книга
3. «

   Вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в тоже время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях.

   Вот были люди! Сумели же они любить свой народ, сумели же пострадать за него, сумели же пожертвовать для него всем и сумели же в тоже время не сходиться с ним, когда надо, не потворствовать ему в известных понятиях.

   — Степан Трофимович Верховенский · книга
4. «

   Положим, вы жили на луне — перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль, — вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?

   Положим, вы жили на луне — перебил Ставрогин, не слушая и продолжая свою мысль, — вы там, положим, сделали все эти смешные пакости... Вы знаете наверно отсюда, что там будут смеяться и плевать на ваше имя тысячу лет, вечно, во всю луну. Но теперь вы здесь и смотрите на луну отсюда: какое вам дело здесь до всего того, что вы там наделали и что тамошние будут плевать на вас тысячу лет, не правда ли?

   — Николай Всеволодович Ставрогин · книга
5. «

   Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что он не подписан.

   Всякий анонимный извет достоин презрения уже потому, что он не подписан.

   — Варвара Петровна Ставрогина · книга
6. «

   Многие, правда, старались принять самый нахмуренный и политический вид; но, вообще говоря, непомерно веселит русского человека всякая общественная скандальная суматоха.

   Многие, правда, старались принять самый нахмуренный и политический вид; но, вообще говоря, непомерно веселит русского человека всякая общественная скандальная суматоха.
7. «

   …настоящая правда всегда неправдоподобна… Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали.

   …настоящая правда всегда неправдоподобна… Чтобы сделать правду правдоподобнее, нужно непременно подмешать к ней лжи. Люди всегда так и поступали.
8. «

   — Что может быть глупее глупого добряка? — Злой дурак.

   — Что может быть глупее глупого добряка? — Злой дурак.

   — Степан Трофимович Верховенский · книга
9. «

   По некоторому гражданскому кокетству, он не только не молодился, но как бы и щеголял солидностью лет своих.

   По некоторому гражданскому кокетству, он не только не молодился, но как бы и щеголял солидностью лет своих.
10. «

    Большой огонь по ночам всегда производит впечатление раздражающее и веселящее; на этом основаны фейрверки; но там огни располагаются по изящным, правильным очертаниям и, при полной своей безопасности, производят впечатление игривое и легкое, как после бокала шампанского. Другое дело настоящий пожар: тут ужас и все же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе (разумеется, не в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника... Это мрачное ощущение почти всегда упоительно.

    Большой огонь по ночам всегда производит впечатление раздражающее и веселящее; на этом основаны фейрверки; но там огни располагаются по изящным, правильным очертаниям и, при полной своей безопасности, производят впечатление игривое и легкое, как после бокала шампанского. Другое дело настоящий пожар: тут ужас и все же как бы некоторое чувство личной опасности, при известном веселящем впечатлении ночного огня, производят в зрителе (разумеется, не в самом погоревшем обывателе) некоторое сотрясение мозга и как бы вызов к его собственным разрушительным инстинктам, которые, увы! таятся во всякой душе, даже в душе самого смиренного и семейного титулярного советника... Это мрачное ощущение почти всегда упоительно.
11. «

    — Социализм слишком великая мысль. — Мысль великая, но проповедующие не всегда велики.

    — Социализм слишком великая мысль. — Мысль великая, но проповедующие не всегда велики.

    — Юлия Михайловна · книга
12. «

    ...стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его бояться.

    ...стала наклевываться в легкомысленной и плутоватой голове его опять всегдашняя успокоительная мысль, что с ним хитрят и ему лгут, а коли так, то не ему бояться, а его бояться.
13. «

    — … если ему и стыдно за меня будет немножко, потому что тут всегда больше жалости, чем стыда, судя по человеку конечно. Ведь он знает, что скорей мне их жалеть, а не им меня. — Вы, кажется, очень обиделись на них, Марья Тимофеевна? — Кто, я? нет, — простодушно усмехнулась она. — Совсем-таки нет. Посмотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и так мало веселья — гнусно мне всё это. Мне, впрочем, теперь никого не жалко, кроме себя самой.

    — … если ему и стыдно за меня будет немножко, потому что тут всегда больше жалости, чем стыда, судя по человеку конечно. Ведь он знает, что скорей мне их жалеть, а не им меня. — Вы, кажется, очень обиделись на них, Марья Тимофеевна? — Кто, я? нет, — простодушно усмехнулась она. — Совсем-таки нет. Посмотрела я на вас всех тогда: все-то вы сердитесь, все то вы перессорились; сойдутся и посмеяться по душе не умеют. Столько богатства и так мало веселья — гнусно мне всё это. Мне, впрочем, теперь никого не жалко, кроме себя самой.

    — Николай Всеволодович Ставрогин · книга
14. «

    — Не надо было обижать. — Как же надо было сделать? — Надо было убить. — Вам жаль, что я его не убил? — Мне ничего не жаль. Я думал, вы хотели убить в самом деле. Не знаете, чего ищете. — Ищу бремени, — засмеялся Ставрогин. — Не хотели сами крови, зачем ему давали убивать? — Если б я не вызвал его, он бы убил меня так, без дуэли. — Не ваше дело. Может и не убил бы. — А только прибил? — Не ваше дело. Несите бремя. А то нет заслуги.

    — Не надо было обижать. — Как же надо было сделать? — Надо было убить. — Вам жаль, что я его не убил? — Мне ничего не жаль. Я думал, вы хотели убить в самом деле. Не знаете, чего ищете. — Ищу бремени, — засмеялся Ставрогин. — Не хотели сами крови, зачем ему давали убивать? — Если б я не вызвал его, он бы убил меня так, без дуэли. — Не ваше дело. Может и не убил бы. — А только прибил? — Не ваше дело. Несите бремя. А то нет заслуги.

    — Алексей Нилыч Кириллов · книга
15. «

    Все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются и пренебрегаются всеми непостижимо скоро. Тут совсем не то, что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое слово.

    Все эти наши господа таланты средней руки, принимаемые по обыкновению, при жизни их чуть не за гениев, — не только исчезают чуть не бесследно и как-то вдруг из памяти людей, когда умирают, но случается, что даже и при жизни их, чуть лишь подрастет новое поколение, сменяющее то, при котором они действовали, — забываются и пренебрегаются всеми непостижимо скоро. Тут совсем не то, что с Пушкиными, Гоголями, Мольерами, Вольтерами, со всеми этими деятелями, приходившими сказать свое новое слово.
16. «

    Самовар кипел с восьмого часу, но... потух...как и все мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь...

    Самовар кипел с восьмого часу, но... потух...как и все мире. И солнце, говорят, потухнет в свою очередь...

    — капитан Игнат Лебядкин · книга
17. «

    Липутин знает в нашем деле не только больше нашего, но и еще что-нибудь, чего мы сами никогда не узнаем.

    Липутин знает в нашем деле не только больше нашего, но и еще что-нибудь, чего мы сами никогда не узнаем.
18. «

    Знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере, благородный протест.

    Знаете ли, сколько мы одними готовыми идейками возьмем? Я поехал — свирепствовал тезис, что преступление есть помешательство; приезжаю — и уже преступление не помешательство, а именно здравый-то смысл и есть, почти долг, по крайней мере, благородный протест.

    — Петр Степанович Верховенский · книга
19. «

    О друг мой, брак — это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, ещё, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине…

    О друг мой, брак — это нравственная смерть всякой гордой души, всякой независимости. Брачная жизнь развратит меня, отнимет энергию, мужество в служении делу, пойдут дети, ещё, пожалуй, не мои, то есть разумеется, не мои; мудрый не боится заглянуть в лицо истине…

    — Степан Трофимович Верховенский · книга
20. «

    …не вы съели идею, а вас съела идея.

    …не вы съели идею, а вас съела идея.

    — Петр Степанович Верховенский · книга