12 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» — топ по популярности

Собрали 12 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Жизнь – боль, и умение наслаждаться болью в ней первейшая из необходимостей. Умение наслаждаться болью красиво, чтоб даже боль превращать в силу, что строит мир.

   Жизнь – боль, и умение наслаждаться болью в ней первейшая из необходимостей. Умение наслаждаться болью красиво, чтоб даже боль превращать в силу, что строит мир.
2. «

   Если ты просто дашь деньги, это не счастье. Нищим милостыня, другим должно труд. Не нищий берет милостыню, без труда, становится богатым? Нет. Нищим.

   Если ты просто дашь деньги, это не счастье. Нищим милостыня, другим должно труд. Не нищий берет милостыню, без труда, становится богатым? Нет. Нищим.
3. «

   Видишь ли, Сара, чем бы человек ни занялся, любой подвиг – это не победа над драконом, это победа над глупой инертностью человеческих масс. В любой сфере. Всегда. Победа над шестью миллиардами идиотов. Это очень утомительно. Пока ты видишь это так. С другой стороны, что бы тебе ни захотелось реализовать, то есть какие бы мысли тебе бы ни захотелось осуществить, тебе нужно действие, которому всегда будет оказано сопротивление. Даже если ты хочешь вырезать из палки дудку, тебе нужно будет преодолеть сопротивление палки. Если человеческую глупость рассматривать в таком аспекте, она становится куда более выносима. Вот Хайке, я ее очень люблю, какие проблемы с Хайке пока ее фантастическая глупость не имеет влияния на мою жизнь? А теперь представим, что мой результат, результат дудочки и красоты мелодии, зависит от того, тупа ли Хайке, как пень или все-таки как водоросль, дело становится сложнее, потому что глупость – неискоренима. А теперь представим: чтоб дудочка играла, тебе нужно заставить пень перестать быть пнем хотя бы на минуту. Вот тут начинаются истинно человеконенавистнические мотивы. А ненависть я, сладкая моя, не люблю. Это хороший мотор, но в ней тяжело жить. И нужно быть богом в десять раз больше, чем Яхве, Аллах и Брахма вместе взятые, чтоб во время высоких ставок относиться к непобедимой человеческой глупости, как ко всего лишь еще одному проявлению закона о действии и противодействии. Ни Брахме, ни Аллаху, ни Яхве такое, судя по писаниям, не далось. Но мне и того мало.

   Видишь ли, Сара, чем бы человек ни занялся, любой подвиг – это не победа над драконом, это победа над глупой инертностью человеческих масс. В любой сфере. Всегда. Победа над шестью миллиардами идиотов. Это очень утомительно. Пока ты видишь это так. С другой стороны, что бы тебе ни захотелось реализовать, то есть какие бы мысли тебе бы ни захотелось осуществить, тебе нужно действие, которому всегда будет оказано сопротивление. Даже если ты хочешь вырезать из палки дудку, тебе нужно будет преодолеть сопротивление палки. Если человеческую глупость рассматривать в таком аспекте, она становится куда более выносима. Вот Хайке, я ее очень люблю, какие проблемы с Хайке пока ее фантастическая глупость не имеет влияния на мою жизнь? А теперь представим, что мой результат, результат дудочки и красоты мелодии, зависит от того, тупа ли Хайке, как пень или все-таки как водоросль, дело становится сложнее, потому что глупость – неискоренима. А теперь представим: чтоб дудочка играла, тебе нужно заставить пень перестать быть пнем хотя бы на минуту. Вот тут начинаются истинно человеконенавистнические мотивы. А ненависть я, сладкая моя, не люблю. Это хороший мотор, но в ней тяжело жить. И нужно быть богом в десять раз больше, чем Яхве, Аллах и Брахма вместе взятые, чтоб во время высоких ставок относиться к непобедимой человеческой глупости, как ко всего лишь еще одному проявлению закона о действии и противодействии. Ни Брахме, ни Аллаху, ни Яхве такое, судя по писаниям, не далось. Но мне и того мало.

   — Франц · книга
4. «

   Напои меня, о, роза роз, жидкостью той, что не выбью, не вытащу из груди твоей сколько бы раз я в тебе ни был б. Сколько раз ни брал б тело – что крылья бабочек – не падает мне это нечто, привязавшее сердце моё к лодыжкам твоим крепче цепи любой, не падает плодом, покоренным, мне на ладонь, но течет янтарем с кожи ключиц твоих, когда обнимаешь за голову и прикладываешь губами к коже тонкой шеи твоей, течет янтарем – не напиться.

   Напои меня, о, роза роз, жидкостью той, что не выбью, не вытащу из груди твоей сколько бы раз я в тебе ни был б. Сколько раз ни брал б тело – что крылья бабочек – не падает мне это нечто, привязавшее сердце моё к лодыжкам твоим крепче цепи любой, не падает плодом, покоренным, мне на ладонь, но течет янтарем с кожи ключиц твоих, когда обнимаешь за голову и прикладываешь губами к коже тонкой шеи твоей, течет янтарем – не напиться.
5. «

   Вот это причина любой массовой истерии: бояться, что придется бояться страшного страха, которого боишься.

   Вот это причина любой массовой истерии: бояться, что придется бояться страшного страха, которого боишься.
6. «

   И горе тому, кто верит в быстрые войны.

   И горе тому, кто верит в быстрые войны.
7. «

   ФРАНЦ: Спокойной ночи. ГЕРБЕРТ: Вот! Ловлю на слове! Франц, ради бога, пусть твои ночи будут спокойными. ФРАНЦ: Я работаю над этим, сэр. ГЕРБЕРТ: Бум! Неверный ответ. Верный – так точно. Принято.

   ФРАНЦ: Спокойной ночи. ГЕРБЕРТ: Вот! Ловлю на слове! Франц, ради бога, пусть твои ночи будут спокойными. ФРАНЦ: Я работаю над этим, сэр. ГЕРБЕРТ: Бум! Неверный ответ. Верный – так точно. Принято.
8. «

   Опираясь на мачту, встаешь. Небо и море. Горизонт. Господи – совершенно, совершенно творение твое. Мое. Наше. Гори сердце и разливайся норвежскими, горькими фьордами! Боже, я обещаю, я буду тверд! На крови, на море, на небе, клянусь, отец, я не потеряю теперь памяти! О смерть моя, рыжая, славная, шепчет мне за плечом. Милая, ты сейчас возьмешь? «Рано».

   Опираясь на мачту, встаешь. Небо и море. Горизонт. Господи – совершенно, совершенно творение твое. Мое. Наше. Гори сердце и разливайся норвежскими, горькими фьордами! Боже, я обещаю, я буду тверд! На крови, на море, на небе, клянусь, отец, я не потеряю теперь памяти! О смерть моя, рыжая, славная, шепчет мне за плечом. Милая, ты сейчас возьмешь? «Рано».
9. «

   Юность голодна до жизни. Ей хочется всего и сразу. Ей хочется, чтобы люди были сразу самыми лучшими версиями себя. Да, юность хочет улучшать мир, но при этом ей хочется, чтобы мир улучшался сразу, легко, без противодействий. Самое парадоксальное, что юность ищет себе противодействия, как герой, что ищет себе дракона, чтоб себе самому, по неопытности своей, доказать, что он – герой.

   Юность голодна до жизни. Ей хочется всего и сразу. Ей хочется, чтобы люди были сразу самыми лучшими версиями себя. Да, юность хочет улучшать мир, но при этом ей хочется, чтобы мир улучшался сразу, легко, без противодействий. Самое парадоксальное, что юность ищет себе противодействия, как герой, что ищет себе дракона, чтоб себе самому, по неопытности своей, доказать, что он – герой.
10. «

    Лунная ночь. Опьяненность Нью-Йорком в Бейруте. I might have loved you, Alice. I might even love you now. I might. Ты кружишь в прозрачном, в кружеве, в блестках шампанского – Кардифф – пальцы холодные, синие, с дешевым колечком, найденным в придорожной закусочной за музыкальным ящиком. Я целую твои пальцы и не могу нацеловаться. И музыкальный ящик хрипит. И погода переменчива, как мы – одна минута – россыпь бликов, вторая – дождя. Возможно, я до сих пор люблю тебя, Элис.

    Лунная ночь. Опьяненность Нью-Йорком в Бейруте. I might have loved you, Alice. I might even love you now. I might. Ты кружишь в прозрачном, в кружеве, в блестках шампанского – Кардифф – пальцы холодные, синие, с дешевым колечком, найденным в придорожной закусочной за музыкальным ящиком. Я целую твои пальцы и не могу нацеловаться. И музыкальный ящик хрипит. И погода переменчива, как мы – одна минута – россыпь бликов, вторая – дождя. Возможно, я до сих пор люблю тебя, Элис.

    — Франц Вольфганг фон Вертфоллен · книга
11. «

    Юность вне времени.

    Юность вне времени.
12. «

    Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро...

    Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро...