10 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» — от иронии до философии

Собрали 10 цитат из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро...

   Очень странная страна Ливан. По незнанию представляется выжженной и пустынной: руины, французы, жара, дикие, заросшие арабы в халатах и козы. Я учусь тут арабскому у водителей и посудомоек. Харкающийся язык, по крайней мере, у посудомоек. Сухой. Как ветер с песком. У них нет «вы», но все «любимые». Везде Аллах. Проникновение Аллаха в жизнь правоверного раз в тысячу больше, чем Христа – в католическую. Базарный язык, но с изысками. Нет у них «доброго утра». Есть утро светлое, сметанное, жирное, денежное, жасминовое, сладкое, в конце концов, но доброго – нет. Поэзия, с базарными отзвуками. «Приятного» аппетита нет тоже, арабы, похоже, не фанаты сдержанности. Им вообще понятие аппетита чуждо: кушать тут рады всегда, потому пожелания к еде здесь звучат как «да будет еда твоя вкушена с радостью и здоровьем», а пророк у них так и сказал – если что упадет во время еды, подбери и сожри, чтоб не досталась еда шайтану, и пальцы оближи, потому что не знаешь ты в каком куске пищи – благодать. Очень жирно, очень сладко, очень щедро...
2. «

   Европейцы же видели в девочке – мягкость: ровную-ровную кожу, медную, чудом пока еще солнцем в грязно-пятнистое нечто не превращенную. Глаза – на все лицо. Еще полгода и было бы поздно: лицо потеряло бы свежесть, покрылось пятнами, глаза уменьшились, а черты обрели ту вульгарность арабских баб. Пока глаза были распахнуты

   Европейцы же видели в девочке – мягкость: ровную-ровную кожу, медную, чудом пока еще солнцем в грязно-пятнистое нечто не превращенную. Глаза – на все лицо. Еще полгода и было бы поздно: лицо потеряло бы свежесть, покрылось пятнами, глаза уменьшились, а черты обрели ту вульгарность арабских баб. Пока глаза были распахнуты
3. «

   «И гурии в вечном раю не поют так сладко, как звезды в пустыне». Звучание их песен, но ваших губ. «Тяжелая кровь Саула». Их сладости, ваши рассказы. Я сидела пьяной от вас на своих зрачках. И этого было мало. На зрачках – мало, хотелось вас больше везде. На каждом моём сантиметре тела. Я хочу вашу юность вне времени. Самую древнюю, свежую юность.

   «И гурии в вечном раю не поют так сладко, как звезды в пустыне». Звучание их песен, но ваших губ. «Тяжелая кровь Саула». Их сладости, ваши рассказы. Я сидела пьяной от вас на своих зрачках. И этого было мало. На зрачках – мало, хотелось вас больше везде. На каждом моём сантиметре тела. Я хочу вашу юность вне времени. Самую древнюю, свежую юность.
4. «

   — Вы очень странный молодой человек. — Я – странен, вы – прекрасны, что еще нужно для счастья?

   — Вы очень странный молодой человек. — Я – странен, вы – прекрасны, что еще нужно для счастья?
5. «

   ФРАНЦ: Спокойной ночи. ГЕРБЕРТ: Вот! Ловлю на слове! Франц, ради бога, пусть твои ночи будут спокойными. ФРАНЦ: Я работаю над этим, сэр. ГЕРБЕРТ: Бум! Неверный ответ. Верный – так точно. Принято.

   ФРАНЦ: Спокойной ночи. ГЕРБЕРТ: Вот! Ловлю на слове! Франц, ради бога, пусть твои ночи будут спокойными. ФРАНЦ: Я работаю над этим, сэр. ГЕРБЕРТ: Бум! Неверный ответ. Верный – так точно. Принято.
6. «

   Что ещё раз доказывает – люди не способны любить идеи, религии. Люди любят людей. Ты за пророком идешь, а не за его убеждениями. Урод любую истину применять будет так, что трупное разложение приятней. А существо с сердцем-солнцем любой трупный яд в воду живую сутью своей превратит.

   Что ещё раз доказывает – люди не способны любить идеи, религии. Люди любят людей. Ты за пророком идешь, а не за его убеждениями. Урод любую истину применять будет так, что трупное разложение приятней. А существо с сердцем-солнцем любой трупный яд в воду живую сутью своей превратит.
7. «

   Юность голодна до жизни. Ей хочется всего и сразу. Ей хочется, чтобы люди были сразу самыми лучшими версиями себя. Да, юность хочет улучшать мир, но при этом ей хочется, чтобы мир улучшался сразу, легко, без противодействий. Самое парадоксальное, что юность ищет себе противодействия, как герой, что ищет себе дракона, чтоб себе самому, по неопытности своей, доказать, что он – герой.

   Юность голодна до жизни. Ей хочется всего и сразу. Ей хочется, чтобы люди были сразу самыми лучшими версиями себя. Да, юность хочет улучшать мир, но при этом ей хочется, чтобы мир улучшался сразу, легко, без противодействий. Самое парадоксальное, что юность ищет себе противодействия, как герой, что ищет себе дракона, чтоб себе самому, по неопытности своей, доказать, что он – герой.
8. «

   Молчание. Дошли до ворот и встали. Так хотелось… хотелось… хотелось просто сделать что-то хорошее. Боже мой, как это надо, чтоб кто-нибудь в этом мире наполнял тебя добротой! Желанием делать что-то хорошее. Тихим и неизбывным, как летние сумерки.

   Молчание. Дошли до ворот и встали. Так хотелось… хотелось… хотелось просто сделать что-то хорошее. Боже мой, как это надо, чтоб кто-нибудь в этом мире наполнял тебя добротой! Желанием делать что-то хорошее. Тихим и неизбывным, как летние сумерки.

   — Франц · книга
9. «

   Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!

   Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!
10. «

    Вот это причина любой массовой истерии: бояться, что придется бояться страшного страха, которого боишься.

    Вот это причина любой массовой истерии: бояться, что придется бояться страшного страха, которого боишься.