«Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» в 22 цитаты

Собрали 22 цитаты из книги «Франц Вертфоллен. Заметки для Штази. Ливан» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Шёнбрунн был великолепен. С ним. С ним я открывала Шёнбрунн заново, понимая, что, побывав тут с десяток раз, никогда по-настоящему не была. Как можно было настолько не видеть это место?! Парк, анфилады, галереи, кукольный лабиринтик, обдающий тебя испуганными струйками воды, когда ступаешь не туда. Даже мороженое. Обычное мороженое из тележки с шарманкой. Обычнейшее мороженое в вафельном рожке с ним – чудо. А ещё ни с кем мне не бывало так весело. Я была очень удивлена, когда у меня вдруг стали болеть щёки. Абсолютно серьезно стали болеть щеки от постоянной улыбки. С него будто солнечные зайчики рассыпались и щекотали тебе в груди и под ребрами.

   Шёнбрунн был великолепен. С ним. С ним я открывала Шёнбрунн заново, понимая, что, побывав тут с десяток раз, никогда по-настоящему не была. Как можно было настолько не видеть это место?! Парк, анфилады, галереи, кукольный лабиринтик, обдающий тебя испуганными струйками воды, когда ступаешь не туда. Даже мороженое. Обычное мороженое из тележки с шарманкой. Обычнейшее мороженое в вафельном рожке с ним – чудо. А ещё ни с кем мне не бывало так весело. Я была очень удивлена, когда у меня вдруг стали болеть щёки. Абсолютно серьезно стали болеть щеки от постоянной улыбки. С него будто солнечные зайчики рассыпались и щекотали тебе в груди и под ребрами.

   — Сара (Sarah) · книга
2. «

   Вот это причина любой массовой истерии: бояться, что придется бояться страшного страха, которого боишься.

   Вот это причина любой массовой истерии: бояться, что придется бояться страшного страха, которого боишься.
3. «

   Жизнь – боль, и умение наслаждаться болью в ней первейшая из необходимостей. Умение наслаждаться болью красиво, чтоб даже боль превращать в силу, что строит мир.

   Жизнь – боль, и умение наслаждаться болью в ней первейшая из необходимостей. Умение наслаждаться болью красиво, чтоб даже боль превращать в силу, что строит мир.
4. «

   Цель выше гордыни. Когда ради победы надо «полунагим и раны открывая», значит, будут и нагота, и раны. И победа.

   Цель выше гордыни. Когда ради победы надо «полунагим и раны открывая», значит, будут и нагота, и раны. И победа.
5. «

   Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!

   Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!
6. «

   Лунная ночь. Опьяненность Нью-Йорком в Бейруте. I might have loved you, Alice. I might even love you now. I might. Ты кружишь в прозрачном, в кружеве, в блестках шампанского – Кардифф – пальцы холодные, синие, с дешевым колечком, найденным в придорожной закусочной за музыкальным ящиком. Я целую твои пальцы и не могу нацеловаться. И музыкальный ящик хрипит. И погода переменчива, как мы – одна минута – россыпь бликов, вторая – дождя. Возможно, я до сих пор люблю тебя, Элис.

   Лунная ночь. Опьяненность Нью-Йорком в Бейруте. I might have loved you, Alice. I might even love you now. I might. Ты кружишь в прозрачном, в кружеве, в блестках шампанского – Кардифф – пальцы холодные, синие, с дешевым колечком, найденным в придорожной закусочной за музыкальным ящиком. Я целую твои пальцы и не могу нацеловаться. И музыкальный ящик хрипит. И погода переменчива, как мы – одна минута – россыпь бликов, вторая – дождя. Возможно, я до сих пор люблю тебя, Элис.

   — Франц Вольфганг фон Вертфоллен · книга
7. «

   Видишь ли, Сара, чем бы человек ни занялся, любой подвиг – это не победа над драконом, это победа над глупой инертностью человеческих масс. В любой сфере. Всегда. Победа над шестью миллиардами идиотов. Это очень утомительно. Пока ты видишь это так. С другой стороны, что бы тебе ни захотелось реализовать, то есть какие бы мысли тебе бы ни захотелось осуществить, тебе нужно действие, которому всегда будет оказано сопротивление. Даже если ты хочешь вырезать из палки дудку, тебе нужно будет преодолеть сопротивление палки. Если человеческую глупость рассматривать в таком аспекте, она становится куда более выносима. Вот Хайке, я ее очень люблю, какие проблемы с Хайке пока ее фантастическая глупость не имеет влияния на мою жизнь? А теперь представим, что мой результат, результат дудочки и красоты мелодии, зависит от того, тупа ли Хайке, как пень или все-таки как водоросль, дело становится сложнее, потому что глупость – неискоренима. А теперь представим: чтоб дудочка играла, тебе нужно заставить пень перестать быть пнем хотя бы на минуту. Вот тут начинаются истинно человеконенавистнические мотивы. А ненависть я, сладкая моя, не люблю. Это хороший мотор, но в ней тяжело жить. И нужно быть богом в десять раз больше, чем Яхве, Аллах и Брахма вместе взятые, чтоб во время высоких ставок относиться к непобедимой человеческой глупости, как ко всего лишь еще одному проявлению закона о действии и противодействии. Ни Брахме, ни Аллаху, ни Яхве такое, судя по писаниям, не далось. Но мне и того мало.

   Видишь ли, Сара, чем бы человек ни занялся, любой подвиг – это не победа над драконом, это победа над глупой инертностью человеческих масс. В любой сфере. Всегда. Победа над шестью миллиардами идиотов. Это очень утомительно. Пока ты видишь это так. С другой стороны, что бы тебе ни захотелось реализовать, то есть какие бы мысли тебе бы ни захотелось осуществить, тебе нужно действие, которому всегда будет оказано сопротивление. Даже если ты хочешь вырезать из палки дудку, тебе нужно будет преодолеть сопротивление палки. Если человеческую глупость рассматривать в таком аспекте, она становится куда более выносима. Вот Хайке, я ее очень люблю, какие проблемы с Хайке пока ее фантастическая глупость не имеет влияния на мою жизнь? А теперь представим, что мой результат, результат дудочки и красоты мелодии, зависит от того, тупа ли Хайке, как пень или все-таки как водоросль, дело становится сложнее, потому что глупость – неискоренима. А теперь представим: чтоб дудочка играла, тебе нужно заставить пень перестать быть пнем хотя бы на минуту. Вот тут начинаются истинно человеконенавистнические мотивы. А ненависть я, сладкая моя, не люблю. Это хороший мотор, но в ней тяжело жить. И нужно быть богом в десять раз больше, чем Яхве, Аллах и Брахма вместе взятые, чтоб во время высоких ставок относиться к непобедимой человеческой глупости, как ко всего лишь еще одному проявлению закона о действии и противодействии. Ни Брахме, ни Аллаху, ни Яхве такое, судя по писаниям, не далось. Но мне и того мало.

   — Франц · книга
8. «

   Всё в этом мире о власти, да власть – о скорби моментов, не насыщенных, что кислородом, нежностью, когда время – лишь концентрат удовольствия.

   Всё в этом мире о власти, да власть – о скорби моментов, не насыщенных, что кислородом, нежностью, когда время – лишь концентрат удовольствия.
9. «

   — Ты хочешь с ним отношений?

   — Ты хочешь с ним отношений?
10. «

    Не в спорах рождается истина — в деле.

    Не в спорах рождается истина — в деле.
11. «

    Что ещё раз доказывает – люди не способны любить идеи, религии. Люди любят людей. Ты за пророком идешь, а не за его убеждениями. Урод любую истину применять будет так, что трупное разложение приятней. А существо с сердцем-солнцем любой трупный яд в воду живую сутью своей превратит.

    Что ещё раз доказывает – люди не способны любить идеи, религии. Люди любят людей. Ты за пророком идешь, а не за его убеждениями. Урод любую истину применять будет так, что трупное разложение приятней. А существо с сердцем-солнцем любой трупный яд в воду живую сутью своей превратит.
12. «

    И горе тому, кто верит в быстрые войны.

    И горе тому, кто верит в быстрые войны.
13. «

    По Меди было четко видно, почему он до сих пор не врач или юрист в Бейруте: каждый умен, когда сбоку. Меди был прозорлив во всем, что его не касалось или что он лично никак изменить не мог. Как только дело подходило для него слишком к делу – вставай и действуй, он из эмпатичного и приятного человека превращался в расшатанный комок нервов, желающий одного: быстрее сдохнуть и ничего, никогда не решать.

    По Меди было четко видно, почему он до сих пор не врач или юрист в Бейруте: каждый умен, когда сбоку. Меди был прозорлив во всем, что его не касалось или что он лично никак изменить не мог. Как только дело подходило для него слишком к делу – вставай и действуй, он из эмпатичного и приятного человека превращался в расшатанный комок нервов, желающий одного: быстрее сдохнуть и ничего, никогда не решать.
14. «

    ФРАНЦ: Спокойной ночи. ГЕРБЕРТ: Вот! Ловлю на слове! Франц, ради бога, пусть твои ночи будут спокойными. ФРАНЦ: Я работаю над этим, сэр. ГЕРБЕРТ: Бум! Неверный ответ. Верный – так точно. Принято.

    ФРАНЦ: Спокойной ночи. ГЕРБЕРТ: Вот! Ловлю на слове! Франц, ради бога, пусть твои ночи будут спокойными. ФРАНЦ: Я работаю над этим, сэр. ГЕРБЕРТ: Бум! Неверный ответ. Верный – так точно. Принято.
15. «

    Юность вне времени.

    Юность вне времени.
16. «

    Виски, лёд, черное пятно Централ-парка из окон, белый рояль, захмелевшая Элис мяукает под переборы клавиш, ты снимаешь с меня галстук, запонки, пахнешь сигарами, голова пустая, голова расслабленная – we have more than all – always had it. We’re blessed. И это как ртуть, как свинец – попав в кровь – никогда и ничем – не вывести больше. Не вывести это счастье.

    Виски, лёд, черное пятно Централ-парка из окон, белый рояль, захмелевшая Элис мяукает под переборы клавиш, ты снимаешь с меня галстук, запонки, пахнешь сигарами, голова пустая, голова расслабленная – we have more than all – always had it. We’re blessed. И это как ртуть, как свинец – попав в кровь – никогда и ничем – не вывести больше. Не вывести это счастье.
17. «

    ГЕРБЕРТ: У меня нет слов.

    ГЕРБЕРТ: У меня нет слов.
18. «

    АДА: Ну, там вдруг… Смотри, если я тебя увижу однажды в Марселе, или Марокко, или Испании на набережной во всяких там ресторанах – смокинг, жена… знаешь, что я подумаю?

    АДА: Ну, там вдруг… Смотри, если я тебя увижу однажды в Марселе, или Марокко, или Испании на набережной во всяких там ресторанах – смокинг, жена… знаешь, что я подумаю?

    — Франц · книга
19. «

    Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!

    Резное дерево перегородки, пористый камень стены и – Beata Maria, шерсть тонкая юбок её, Regina mea, солнце бьёт на неё через розу ветров, окрашивая в мозаику стекла разноцветного – роза роз в свете розы ветров. Из плоти передо мной. Трепетная. Веки как крылышки мышей летучих – тонки и нервны. Веки как крылышки. Глаза томны. Волосы выбились из убора. Каштановы, мягки. Волосы выбились ореолом. Salve!
20. «

    Опираясь на мачту, встаешь. Небо и море. Горизонт. Господи – совершенно, совершенно творение твое. Мое. Наше. Гори сердце и разливайся норвежскими, горькими фьордами! Боже, я обещаю, я буду тверд! На крови, на море, на небе, клянусь, отец, я не потеряю теперь памяти! О смерть моя, рыжая, славная, шепчет мне за плечом. Милая, ты сейчас возьмешь? «Рано».

    Опираясь на мачту, встаешь. Небо и море. Горизонт. Господи – совершенно, совершенно творение твое. Мое. Наше. Гори сердце и разливайся норвежскими, горькими фьордами! Боже, я обещаю, я буду тверд! На крови, на море, на небе, клянусь, отец, я не потеряю теперь памяти! О смерть моя, рыжая, славная, шепчет мне за плечом. Милая, ты сейчас возьмешь? «Рано».