57 сильных цитат из книги «Генри Миллер. Тропик Козерога»

Собрали 57 цитат из книги «Генри Миллер. Тропик Козерога» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Мне следовало научиться жить с дерьмом, плавать как крыса в помойке — или утонуть.

   Мне следовало научиться жить с дерьмом, плавать как крыса в помойке — или утонуть.
2. «

   Надо только писать, отказавшись от всего другого и не занимаясь больше ничем, только писать, и писать, и писать, даже если весь мир советует бросить и никто не верит в тебя.

   Надо только писать, отказавшись от всего другого и не занимаясь больше ничем, только писать, и писать, и писать, даже если весь мир советует бросить и никто не верит в тебя.
3. «

   ... он одинок и одиночество означало для него свободу.

   ... он одинок и одиночество означало для него свободу.
4. «

   Самка редко смеется, но уж когда смеется, то это как извержение вулкана. Когда смеется самка, самцу лучше улепетнуть в надежное укрытие.

   Самка редко смеется, но уж когда смеется, то это как извержение вулкана. Когда смеется самка, самцу лучше улепетнуть в надежное укрытие.
5. «

   Смерть — вот решение всех проблем, но ты не умирай, потерпи до утра, может, все-таки мелькнёт проблеск счастья, новое лицо, новый друг, ещё один шанс из тысячи, ты так молод, не грусти, не умирай, дождись если не счастья, то хотя бы новой дрючки...

   Смерть — вот решение всех проблем, но ты не умирай, потерпи до утра, может, все-таки мелькнёт проблеск счастья, новое лицо, новый друг, ещё один шанс из тысячи, ты так молод, не грусти, не умирай, дождись если не счастья, то хотя бы новой дрючки...
6. «

   «Неразбериха» есть слово, которое мы изобрели для обозначения непонимаемого нами порядка.

   «Неразбериха» есть слово, которое мы изобрели для обозначения непонимаемого нами порядка.
7. «

   С обескураживающей определённостью вы сознаёте, что в жизни главное не деньги, не политика, не религия, не образование, не раса, не язык, не обычаи, а нечто другое, и как вы ни пытаетесь задушить это нечто, на самом деле оно душит вас, иначе вы не были бы так запуганы и не думали постоянно о том, где бы укрыться.

   С обескураживающей определённостью вы сознаёте, что в жизни главное не деньги, не политика, не религия, не образование, не раса, не язык, не обычаи, а нечто другое, и как вы ни пытаетесь задушить это нечто, на самом деле оно душит вас, иначе вы не были бы так запуганы и не думали постоянно о том, где бы укрыться.
8. «

   Такую минуту можно ждать всю жизнь. Женщина, которую ты и не мечтал встретить, сидит перед тобой, говорит и выглядит совершенно как женщина из твоих снов.

   Такую минуту можно ждать всю жизнь. Женщина, которую ты и не мечтал встретить, сидит перед тобой, говорит и выглядит совершенно как женщина из твоих снов.
9. «

   С момента поступления в школу человек становится несчастным: у него возникает ощущение петли вокруг шеи. И хлеб, и жизнь лишаются вкуса. Добывать хлеб становится более важным занятием, чем его есть. Все подсчитано, и на всем проставлена цена.

   С момента поступления в школу человек становится несчастным: у него возникает ощущение петли вокруг шеи. И хлеб, и жизнь лишаются вкуса. Добывать хлеб становится более важным занятием, чем его есть. Все подсчитано, и на всем проставлена цена.
10. «

    Почти все, что мы называем жизнью, — это не более, чем бессонница, предсмертная агония, ибо мы утратили привычку отходить ко сну. Мы разучились отключаться, разучились пускать все на самотек. Мы как попрыгнучики на пружинках – чем больше мечемся, тем труднее снова забраться в коробочку.

    Почти все, что мы называем жизнью, — это не более, чем бессонница, предсмертная агония, ибо мы утратили привычку отходить ко сну. Мы разучились отключаться, разучились пускать все на самотек. Мы как попрыгнучики на пружинках – чем больше мечемся, тем труднее снова забраться в коробочку.
11. «

    Вся система до такой степени прогнила, была так бесчеловечна и мерзка, неисправимо порочна и усложнена, что надо быть гением, чтобы ее хоть как-то упорядочить, уже не говоря о человечности или тепле.

    Вся система до такой степени прогнила, была так бесчеловечна и мерзка, неисправимо порочна и усложнена, что надо быть гением, чтобы ее хоть как-то упорядочить, уже не говоря о человечности или тепле.
12. «

    Испытавший большую любовь, а это ужасная вещь, и погибший от горя рождается вновь, чтобы не знать ни любви, ни ненависти — только наслаждение. Такая радость жизни, поскольку приобретена неестественным путем, есть яд, исподволь отравляющий мир. Все, что создано с нездоровой долей человеческого страдания, возвращается как бумеранг и несет разрушение.

    Испытавший большую любовь, а это ужасная вещь, и погибший от горя рождается вновь, чтобы не знать ни любви, ни ненависти — только наслаждение. Такая радость жизни, поскольку приобретена неестественным путем, есть яд, исподволь отравляющий мир. Все, что создано с нездоровой долей человеческого страдания, возвращается как бумеранг и несет разрушение.
13. «

    Ночные улицы Нью-Йорка отражают распятие и смерть Христа. Когда они покрываются снегом и воцаряется совершенная тишина, из уродливых строений Нью-Йорка несется музыка такого черного отчаяния и несостоятельности, что от нее пробирает дрожь. Здесь ни один камень не клался с любовью или почитанием, ни одна улица не прокладывалась для танцев и веселья.

    Ночные улицы Нью-Йорка отражают распятие и смерть Христа. Когда они покрываются снегом и воцаряется совершенная тишина, из уродливых строений Нью-Йорка несется музыка такого черного отчаяния и несостоятельности, что от нее пробирает дрожь. Здесь ни один камень не клался с любовью или почитанием, ни одна улица не прокладывалась для танцев и веселья.
14. «

    Иногда безнадежность хватала меня за горло, тогда я одевался и уходил. И время от времени забывал возвращаться. Тогда я чувствовал себя несчастнее, чем раньше, потому что знал: она ждет меня и ее большие печальные глаза устремлены вдаль. И я возвращался как человек, у которого есть долг. Ложился на кровать, а она ласкала меня; я изучал морщинки у ее глаз и корни ее волос, где пробивалась рыжина. Лежа так, я часто думал о той, другой, которую любил, думал: вот бы она лежала рядом со мной… Те долгие прогулки я совершал триста шестьдесят пять дней в году! – и вновь повторял их в мыслях, лежа рядом с другой женщиной. Сколько раз с той поры я прокручивал в голове эти прогулки! Самые грустные, унылые, мрачные, бесцветные, безобразные улицы, когда либо созданные человеком! В душе отзывалось болью мысленное повторение тех прогулок, тех улиц, тех несбывшихся надежд. Есть окно, да нет Мелизанды; сад тоже есть, да нет блеска золота. Прохожу опять и опять: окно всегда пусто. <...> Те же дома, те же трамвайные пути, все то же. Она прячется за занавеской, она ждет, когда я пройду мимо, она делает то или делает это… но нет ее там, нет, нет, нет. <...>

    Иногда безнадежность хватала меня за горло, тогда я одевался и уходил. И время от времени забывал возвращаться. Тогда я чувствовал себя несчастнее, чем раньше, потому что знал: она ждет меня и ее большие печальные глаза устремлены вдаль. И я возвращался как человек, у которого есть долг. Ложился на кровать, а она ласкала меня; я изучал морщинки у ее глаз и корни ее волос, где пробивалась рыжина. Лежа так, я часто думал о той, другой, которую любил, думал: вот бы она лежала рядом со мной… Те долгие прогулки я совершал триста шестьдесят пять дней в году! – и вновь повторял их в мыслях, лежа рядом с другой женщиной. Сколько раз с той поры я прокручивал в голове эти прогулки! Самые грустные, унылые, мрачные, бесцветные, безобразные улицы, когда либо созданные человеком! В душе отзывалось болью мысленное повторение тех прогулок, тех улиц, тех несбывшихся надежд. Есть окно, да нет Мелизанды; сад тоже есть, да нет блеска золота. Прохожу опять и опять: окно всегда пусто. <...> Те же дома, те же трамвайные пути, все то же. Она прячется за занавеской, она ждет, когда я пройду мимо, она делает то или делает это… но нет ее там, нет, нет, нет. <...>

    — Генри · книга
15. «

    Возможно, дед был прав: меня с детства испортила страсть к чтению. Теперь я давно уже ничего не читаю, но отрава до сих пор сидит во мне. Люди стали для меня книгами. Я прочитываю их от корки до корки и выбрасываю за ненадобностью. Чем больше читаю, тем ненасытнее становлюсь. Этому нет конца и не будет, пока я снова не выстрою мост к жизни, от которой отгородился в детстве.

    Возможно, дед был прав: меня с детства испортила страсть к чтению. Теперь я давно уже ничего не читаю, но отрава до сих пор сидит во мне. Люди стали для меня книгами. Я прочитываю их от корки до корки и выбрасываю за ненадобностью. Чем больше читаю, тем ненасытнее становлюсь. Этому нет конца и не будет, пока я снова не выстрою мост к жизни, от которой отгородился в детстве.
16. «

    Земля — это громадный организм, наделенный чувствами, планета, насквозь пропитанная человеческой сущностью, живая планета, выражающая свои чувства с трудом и с запинками, она не дом белой расы, или черной расы, или желтой расы, или исчезнувшей голубой расы, а дом человека, и все человеки равны перед Богом, и все получат свой шанс, не сейчас, так через миллион лет.

    Земля — это громадный организм, наделенный чувствами, планета, насквозь пропитанная человеческой сущностью, живая планета, выражающая свои чувства с трудом и с запинками, она не дом белой расы, или черной расы, или желтой расы, или исчезнувшей голубой расы, а дом человека, и все человеки равны перед Богом, и все получат свой шанс, не сейчас, так через миллион лет.
17. «

    Что толку было доказывать, что я могу быть таким, каким меня хотят видеть, когда ничем таким я быть не желаю? Всякий раз, как ты достигаешь предела того, чего от тебя требуют, ты сталкиваешься все с той же проблемой — быть самим собой!

    Что толку было доказывать, что я могу быть таким, каким меня хотят видеть, когда ничем таким я быть не желаю? Всякий раз, как ты достигаешь предела того, чего от тебя требуют, ты сталкиваешься все с той же проблемой — быть самим собой!
18. «

    Как я убедился на горьком опыте, мир держится на сексуальных отношениях.

    Как я убедился на горьком опыте, мир держится на сексуальных отношениях.
19. «

    Мне было нечем заняться, кроме самосовершенствования, и я сходил с ума от каждодневных совершенствований.

    Мне было нечем заняться, кроме самосовершенствования, и я сходил с ума от каждодневных совершенствований.
20. «

    Если бы ты больше верил в себя, ты мог бы стать величайшем человеком на свете. Даже не писателем. Откуда я знаю, может новым Иисусом Христом. У тебя нет ни малейшего представления о твоих способностях... ты абсолютно слеп ко всему, кроме своих бзиков. Ты сам не знаешь, чего хочешь. А не знаешь потому, что не даешь себе труда подумать. Допускаешь, чтобы тебя использовали другие. Ты же полный дурак, идиот. Будь у меня десятая доля твоих способностей, я бы мир перевернул.

    Если бы ты больше верил в себя, ты мог бы стать величайшем человеком на свете. Даже не писателем. Откуда я знаю, может новым Иисусом Христом. У тебя нет ни малейшего представления о твоих способностях... ты абсолютно слеп ко всему, кроме своих бзиков. Ты сам не знаешь, чего хочешь. А не знаешь потому, что не даешь себе труда подумать. Допускаешь, чтобы тебя использовали другие. Ты же полный дурак, идиот. Будь у меня десятая доля твоих способностей, я бы мир перевернул.