10 лучших цитат из книги «Кэтрин Бэннер. Дом на краю ночи»

10 цитат из книги «Кэтрин Бэннер. Дом на краю ночи» в одной подборке. Листайте и выбирайте своё.

1. «

   — Чем ты его приручила? – спросила Мария-Грация; даже её прежде пугала неистовость мальчика. — Добром, Мариуцца, — ответила Кончетта, — тем же, чем ты приручила меня.

   — Чем ты его приручила? – спросила Мария-Грация; даже её прежде пугала неистовость мальчика. — Добром, Мариуцца, — ответила Кончетта, — тем же, чем ты приручила меня.

   — Мария-Грация Эспозито · книга
2. «

   Лишь в последующие годы Амедео осознал, что проблема умного ребёнка в том, что наблюдая и понимая происходящее, он не желает закрывать глаза на увиденное – в точности как Пина. Как и Пину, Марию-Грацию невозможно было заставить смотреть и не видеть.

   Лишь в последующие годы Амедео осознал, что проблема умного ребёнка в том, что наблюдая и понимая происходящее, он не желает закрывать глаза на увиденное – в точности как Пина. Как и Пину, Марию-Грацию невозможно было заставить смотреть и не видеть.

   — Амедео Эспозито · книга
3. «

   Какая же огромная разница – быть отцом или просто любовником.

   Какая же огромная разница – быть отцом или просто любовником.

   — Амедео Эспозито · книга
4. «

   Затем, встревоженные неподтверждёнными слухами о том, что inglesi отберут медали, военные фотографии и извещения о смерти их мужей и сыновей на войне, люди потянулись в огороды и поля, чтобы зарыть эти реликвии. И даже Амедео как-то ночью взял медаль Флавио, завернул её в лоскут кожи и запрятал под пальмой во дворе.

   Затем, встревоженные неподтверждёнными слухами о том, что inglesi отберут медали, военные фотографии и извещения о смерти их мужей и сыновей на войне, люди потянулись в огороды и поля, чтобы зарыть эти реликвии. И даже Амедео как-то ночью взял медаль Флавио, завернул её в лоскут кожи и запрятал под пальмой во дворе.
5. «

   На этом острове все знают, что ты сделаешь, еще до того как ты сам это поймешь; здесь старые вдовы осыпают тебя молитвами, воспитывают тебя забулдыги-картежники; здесь рыбаки зовут тебя по имени еще до твоего рождения; на этом острове все еще возможно обладать душой глубокой, как океан, и непроницаемой, как ночная тьма.

   На этом острове все знают, что ты сделаешь, еще до того как ты сам это поймешь; здесь старые вдовы осыпают тебя молитвами, воспитывают тебя забулдыги-картежники; здесь рыбаки зовут тебя по имени еще до твоего рождения; на этом острове все еще возможно обладать душой глубокой, как океан, и непроницаемой, как ночная тьма.
6. «

   Сидя на ступеньках террасы, она с горечью размышляла, что по-прежнему совершенно одинока на этом острове. И что всегда будет отличаться от остальных: она девушка, за которую надо молиться, а не любить. Но Мария-Грация, как и остальные жители острова, не замечала очевидного: она была красива.

   Сидя на ступеньках террасы, она с горечью размышляла, что по-прежнему совершенно одинока на этом острове. И что всегда будет отличаться от остальных: она девушка, за которую надо молиться, а не любить. Но Мария-Грация, как и остальные жители острова, не замечала очевидного: она была красива.
7. «

   «Он всё ещё пребывал в том первобытном состоянии, в каком явился на свет: ни жены, ни друга, не считая приёмного отца, ни наследников.»

   «Он всё ещё пребывал в том первобытном состоянии, в каком явился на свет: ни жены, ни друга, не считая приёмного отца, ни наследников.»
8. «

   Война — ненасытное огромное чудовище, поглощавшее города, острова, людей и отдавшее только одно — англичанина, благословением явившегося из моря. Война стала концом, но она же стала и началом.

   Война — ненасытное огромное чудовище, поглощавшее города, острова, людей и отдавшее только одно — англичанина, благословением явившегося из моря. Война стала концом, но она же стала и началом.
9. «

   Рано поздравлять себя с тем, что все замечательно, когда ребенку всего десять лет. Неприятности начинаются позже.

   Рано поздравлять себя с тем, что все замечательно, когда ребенку всего десять лет. Неприятности начинаются позже.
10. «

    Возвращаясь домой пасмурным утром в своё очередное временное жилище, он мыл руки, наливал себе кофе, раскрывал окна навстречу бодрому людскому гомону и принимался переписывать истории в свою красную книжку. Он делал это независимо от того, какая участь постигала его пациента, и всегда торжественно. В этом смысле его книга стала собранием торжества тысячи других жизней.

    Возвращаясь домой пасмурным утром в своё очередное временное жилище, он мыл руки, наливал себе кофе, раскрывал окна навстречу бодрому людскому гомону и принимался переписывать истории в свою красную книжку. Он делал это независимо от того, какая участь постигала его пациента, и всегда торжественно. В этом смысле его книга стала собранием торжества тысячи других жизней.