31 известных цитата из книги «Нил Гейман. Дым и зеркала»

Собрали 31 цитата из книги «Нил Гейман. Дым и зеркала» — те самые, которые расходятся на цитаты.

1. «

   Я не знаю, почем взрослые так много врут, например когда говорят я скажу тебе потом или увидим, а на самом деле хотят сказать «нет» или я тебе не скажу даже, когда ты вырастешь.

   Я не знаю, почем взрослые так много врут, например когда говорят я скажу тебе потом или увидим, а на самом деле хотят сказать «нет» или я тебе не скажу даже, когда ты вырастешь.
2. «

   Все просто, если знаешь, как это делается.

   Все просто, если знаешь, как это делается.
3. «

   Зрителям вообще безразлично, что каждая иллюзия реальна.

   Зрителям вообще безразлично, что каждая иллюзия реальна.
4. «

   Весь мой мир был солон на вкус, и мне казалось, я вечен, я буду жить, рассекая стремительно волны встречь ветра, и солнце будет светить мне в спину, а я полечу по волнам - никому за мной не угнаться, такой была моя жизнь.

   Весь мой мир был солон на вкус, и мне казалось, я вечен, я буду жить, рассекая стремительно волны встречь ветра, и солнце будет светить мне в спину, а я полечу по волнам - никому за мной не угнаться, такой была моя жизнь.
5. «

   Но волки, они рождены, чтобы лгать. Я сел на песок, я смотрел на залив, На небо в лучах рожденной зари, И грезил о дне, когда мне умирать.

   Но волки, они рождены, чтобы лгать. Я сел на песок, я смотрел на залив, На небо в лучах рожденной зари, И грезил о дне, когда мне умирать.
6. «

   Им хотелось, чтобы люди были посимпатичнее. Чтобы свет был ярче, а тень темнее, и никаких оттенков серого.

   Им хотелось, чтобы люди были посимпатичнее. Чтобы свет был ярче, а тень темнее, и никаких оттенков серого.
7. «

   — Вы в порядке? — Нет, разрази меня гром. Я старый. Доживете до моих лет, сами будете не в порядке.

   — Вы в порядке? — Нет, разрази меня гром. Я старый. Доживете до моих лет, сами будете не в порядке.
8. «

   Память – великая обманщица. Возможно, есть отдельные люди, у которых память как записывающее устройство, хранящее малейшие подробности их повседневной жизни, но я к ним не принадлежу. Моя память – лоскутное одеяло происшествий, наспех сшитых в лоскутный ковер обрывочных событий. Одни фрагменты я помню в точности, другие же выпали, исчезли без следа.

   Память – великая обманщица. Возможно, есть отдельные люди, у которых память как записывающее устройство, хранящее малейшие подробности их повседневной жизни, но я к ним не принадлежу. Моя память – лоскутное одеяло происшествий, наспех сшитых в лоскутный ковер обрывочных событий. Одни фрагменты я помню в точности, другие же выпали, исчезли без следа.
9. «

   Будь храбр, но не слишком. Иль кровь твоя холодной станет вдруг.

   Будь храбр, но не слишком. Иль кровь твоя холодной станет вдруг.
10. «

    Иногда ему казалось, он живет не в том мире, что все остальные.

    Иногда ему казалось, он живет не в том мире, что все остальные.
11. «

    Старый Николас был старше, чем смертный грех, и борода у него была белее белого. Он хотел умереть. Малорослые обитатели арктических пещер на его языке не говорили, но лопотали на своем щебечущем наречии, совершали непонятные ритуалы, — когда не были заняты работой на фабриках. Один раз каждый год они, невзирая на рыдания и протесты, выгоняли его в Бесконечную Ночь. В своем путешествии он останавливался возле каждого на этом свете ребенка, оставлял у его кроватки какой-нибудь невидимый подарок малоросликов. Дети, застыв во времени, спали. Он завидовал Прометею и Локи, Сизифу и Иуде. Его наказание было суровее. Хо. Хо. Хо.

    Старый Николас был старше, чем смертный грех, и борода у него была белее белого. Он хотел умереть. Малорослые обитатели арктических пещер на его языке не говорили, но лопотали на своем щебечущем наречии, совершали непонятные ритуалы, — когда не были заняты работой на фабриках. Один раз каждый год они, невзирая на рыдания и протесты, выгоняли его в Бесконечную Ночь. В своем путешествии он останавливался возле каждого на этом свете ребенка, оставлял у его кроватки какой-нибудь невидимый подарок малоросликов. Дети, застыв во времени, спали. Он завидовал Прометею и Локи, Сизифу и Иуде. Его наказание было суровее. Хо. Хо. Хо.
12. «

    Я, верно проснулся ночью. Почуял что-то. Тянусь – и на старом счете пишу кое-как Свое Откровение, новое Осознанье, – А утром оно сползет до обычной прозы, А магия ночью творится...

    Я, верно проснулся ночью. Почуял что-то. Тянусь – и на старом счете пишу кое-как Свое Откровение, новое Осознанье, – А утром оно сползет до обычной прозы, А магия ночью творится...
13. «

    Истории и сказки — тоже в определенном смысле зеркала. Мы прибегаем к ним, чтобы объяснить самим себе, как устроен или не устроен мир. Как и зеркала, сказки готовят нас к грядущему дню. Они отвлекают нас от того, что притаилось в темноте.

    Истории и сказки — тоже в определенном смысле зеркала. Мы прибегаем к ним, чтобы объяснить самим себе, как устроен или не устроен мир. Как и зеркала, сказки готовят нас к грядущему дню. Они отвлекают нас от того, что притаилось в темноте.
14. «

    «Не сочти за труд и объясни нам, что есть Любовь», – велел я. Он неуверенно огляделся. «Это есть чувство влечения и глубокой привязанности к другому существу, часто смешанное со страстью и желанием, потребность быть все время вместе. – Он говорил сухо, назидательно, словно доказывал математическую формулу. – Чувство, которое мы испытываем к Имени, к нашему Создателю… помимо прочего, есть Любовь. Любовь – это импульс, который может в равной мере воодушевить и разрушить. Мы… – Он помолчал и продолжил: – Мы очень этим гордимся».

    «Не сочти за труд и объясни нам, что есть Любовь», – велел я. Он неуверенно огляделся. «Это есть чувство влечения и глубокой привязанности к другому существу, часто смешанное со страстью и желанием, потребность быть все время вместе. – Он говорил сухо, назидательно, словно доказывал математическую формулу. – Чувство, которое мы испытываем к Имени, к нашему Создателю… помимо прочего, есть Любовь. Любовь – это импульс, который может в равной мере воодушевить и разрушить. Мы… – Он помолчал и продолжил: – Мы очень этим гордимся».
15. «

    Они почти не разговаривали, разве что вели мелочные и пустые перепалки, как случается людям, которые боятся крупных ссор, зная, что сказать им осталось лишь то, что слишком велико и, будучи сказанным, разрушит жизни обоих.

    Они почти не разговаривали, разве что вели мелочные и пустые перепалки, как случается людям, которые боятся крупных ссор, зная, что сказать им осталось лишь то, что слишком велико и, будучи сказанным, разрушит жизни обоих.
16. «

    Всякие великие иллюзии заставляют нас усомниться в реальности.

    Всякие великие иллюзии заставляют нас усомниться в реальности.
17. «

    Луна еще не взошла, но звезды уже начали появляться. Их было очень много. Они сверкали по всему небу, как алмазная пыль и осколки сапфиров. Только на побережье можно увидеть столько звезд, много больше, чем вам когда-либо доводилось видеть в городе.

    Луна еще не взошла, но звезды уже начали появляться. Их было очень много. Они сверкали по всему небу, как алмазная пыль и осколки сапфиров. Только на побережье можно увидеть столько звезд, много больше, чем вам когда-либо доводилось видеть в городе.
18. «

    В замешательстве глядим мы на наш мир, с чувство неловкости и тревоги. Мы считаем себя учеными, оказавшимися в плену у ритуалов, одинокими людьми, не по собственной воле попавшими в ловушку мироздания. Правда много проще: внизу, во тьме земной, есть силы, которые желают нам зла.

    В замешательстве глядим мы на наш мир, с чувство неловкости и тревоги. Мы считаем себя учеными, оказавшимися в плену у ритуалов, одинокими людьми, не по собственной воле попавшими в ловушку мироздания. Правда много проще: внизу, во тьме земной, есть силы, которые желают нам зла.

    — Толстяк · книга
19. «

    Иногда память оборачивается тяжким грузом, а умение забывать приносит свободу.

    Иногда память оборачивается тяжким грузом, а умение забывать приносит свободу.
20. «

    Ричард был юн и по-своему наивен, и ему казалось, что писателям нужно доверять, а у историй не должно быть второго дна.

    Ричард был юн и по-своему наивен, и ему казалось, что писателям нужно доверять, а у историй не должно быть второго дна.