Андрей Александрович Васильев. Ковчег 5.0. Место под солнцем

— Ну а после этого начинайте во-о-он там копать окоп. Не халтуря, с душой. — Окоп — это же такая ямка, в которую человек прячется, чтобы его, не дай боже, не убили? — уточнил Одессит.

Все мы — те, кого иногда называют «средним классом», чем-то похожи, как дети из инкубатора. То ли чертами лиц, то ли одеждой, которая больше напоминает униформу, а может, отсутствием блеска в глазах, который есть у тех, кто обладает целью в жизни. Настоящей целью. У нас её больше нет. Она ушла с юношескими надеждами, встречами рассвета и жаждой всё изменить.

Так что Трифону доверия нет — случись что, на него надежды — как на газетку во время грозы: и воду пропустит, и рожу залепит.

Как тогда Гринберг, мой сосед по казарме, говорил? «Они не любят править, они любят руководить теми, кто правит».

— Демократия. — Я пощёлкал пальцами и вопросительно глянул на Голда. — Знакомое слово. — Это когда несколько человек говорят остальным, что счастье будет всем, а потом счастье приходит только к ним, а всем остальным выдается кукиш, — пояснил Голд услужливо. — Как-то так.

Занимаюсь я ровно тем же, что и тринадцать лет назад. Тем, чем занимаются почти все жители старушки Земли, — изображаю, что живу и что-то делаю. На самом деле здесь уже давно никто ничего не делает, всё это — мышиная возня. Земля стала похожа на сброшенную змеиную кожу — она сухая, шуршащая и пустая внутри. Её выдоили ресурсодобывающие мегакорпорации, неразумные правительства, алчные предприниматели. Землю убили её же дети. Они опустошили её нутро, уничтожили леса и луга, вычерпали из морских глубин всё, вплоть до последних мальков. Землю колотило в предсмертных судорогах, но люди не желали этого замечать, уподобившись страусу, который суёт голову в песок и отклячивает зад.

Ну, а если выгорит дело... Ладно, шабаш, ничто так не вредит делу, как преждевременные мечты о его завершении.

— Вот это справедливо, — хитро сверкнув глазами, тоже повысил голос Одессит. — Умер ты, не умер — здесь всё по-честному, без всякого кручения бейцев. Так я пойду выполнять приказ? — Иди, — разрешил я и, понизив голос, спросил: — Ты хоть раз автомат в руках держал? — Ну, до пятнадцати лет я и титю женскую даже ладошкой не трогал, но когда подвернулась такая возможность, разобрался же, что к чему? — невозмутимо ответил мне Одессит.

Сват, — первым нас заметил Одессит, сегодня ночью он сидел на «точке». — Тьфу на тебя, такие мои тебе слова! И шо ты делаешь с нами, а? Таки у нас же нервы, они же ж не канаты и тем более не стальные тросы! Настя, эта маленькая девочка, этот милый ребенок, уже столько выплакала слёз, что я теперь только могу гадать, чем она сегодня будет пи́сать!

— Да ладно тебе, командир. — Арам стоял на плоту, широко расставив ноги, и улыбался. Судя по всему, ему всё нравилось. — Ну хочет женщина с тобой ехать — пусть едет. Это же прекрасно! — Прекрасно, – согласился я. — Даже спорить не буду. Но вот это упрямство и все эти «хочу», «не хочу»... — Можешь мне ничего не дарить на следующий день рождения. — Настя залезла в лодку и устроилась у борта. — И на Новый год.

Оказывается, тут уже примостился Владек со своей удочкой. — Идите отсюда, — посоветовал он нам. — Не распугивайте рыбу! И вон, улов заберите. На траве рядом с ним лежало штук десять крупных златоглазых рыбин, некоторые из них уже уснули, некоторые еще раскрывали рты. — Ой, красивые какие! – Настя провела по боку одной пальчиком. — А как их зовут? — Збышек, Зденек, Томек, Болек. — Владек потыкал пальцем в рыбин и злобно засопел: — Это рыбы, у них нет имён! Идите, идите отсюда!

Кто может выжить — выживет, — категорично заявил Голд. — Выживаемость не профессия и не куча навыков, это вторично. Выживаемость — состояние души.

Тишина — вот что поразило меня после прихода в себя. Тишина — это то, что почти недоступно жителям земных городов последние лет триста. Гул машин, самолётов, постоянно доносящаяся откуда-то музыка стали привычной какофонией для наших ушей, от которой не спасали ни пластиковые окна, ни специальные гермозатворы. Впрочем, всерьёз страдали только те, кто приехал в большие города недавно, для коренных горожан это было не более чем фоном, их слух сам отбрасывал в сторону ненужные звуки, как шелуху от семечек.