Оказывается, тут уже примостился Владек со своей удочкой. — Идите отсюда, — посоветовал он нам. — Не распугивайте рыбу! И вон, улов заберите. На траве рядом с ним лежало штук десять крупных златоглазых рыбин, некоторые из них уже уснули, некоторые еще раскрывали рты. — Ой, красивые какие! – Настя провела по боку одной пальчиком. — А как их зовут? — Збышек, Зденек, Томек, Болек. — Владек потыкал пальцем в рыбин и злобно засопел: — Это рыбы, у них нет имён! Идите, идите отсюда!
… через несколько недель я стал слишком болен, чтобы есть… Тиф! У меня была сильная лихорадка, и я не мог спать. Тиф! Каждую ночь люди умирали из-за этого. Ночью мне надо было ходить в туалет через коридор. Он всегда был полон мертвецами, которые лежали там. Ты не мог пройти… Надо было идти по их головам, и это было так ужасно, кожа была скользкая, ты думал, что упадёшь. И так каждую ночь. Так что теперь у меня был тиф, и мне приходилось ходить далеко в туалет, и я сказал: «Вот и моё время пришло. Теперь я уйду, как эти, и кто-нибудь наступит на меня».
Всю ночь я слышал выстрелы. Тот, кто уставал, кто уже не мог идти, того расстреливали. Чем больше мы шли, тем больше я слышал выстрелов… <…> Кто-то подпрыгивал, поворачивался раз 25 или 30, а потом затихал. «Хм, – сказал я, – может, они там собаку убили». В моём детстве у соседа пёс взбесился и начал бросаться на людей. Сосед вышел с ружьём и пристрелил его. Пёс переворачивался снова и снова, бил лапами, а потом затих. И теперь я подумал: «Как удивительно, что человек ведёт себя, как пёс моего соседа».
Немцы не хотели нигде оставлять следов всего, что сделали. Ты, конечно, слышал про газ. Но я тебе не слухи пересказываю. Только что сам видел. Этому я был свидетелем. Я пришёл в одно из четырёх зданий крематория. Оно было похоже на большую пекарню… Из-под земли, из газовых комнат, мы, жестянщики, должны были доставать трубы и вентиляторы. Там был настоящий завод, чтобы – раз, два, три – делать дым и пепел из всего, что ТУДА попадало. Специальные заключённые работали здесь. Они получали больше хлеба, но каждые несколько месяцев их тоже отправляли в трубу. Один из них показал мне, как всё устроено. Люди верили, что там на самом деле были души. Так им говорили.
– Вся семья пропала! Бабушка с дедушкой! Папа! Мама! Тоша! Биби! Мой Рышо! А теперь заберут Лёлека! Господи, забери меня с ними! – Хватит, Аня, вставай! – Не трогай, Владек! Уходи, оставь меня, мне незачем больше жить! – Нет, дорогая! Умереть легко… а вот за жизнь надо бороться! И до последнего мы должны бороться вместе! Ты нужна мне! Ещё увидишь, вместе мы выживем.
– Через несколько дней грузовики приехали. Они запихнули, может, сто из нас. Ещё раз я был вместе с Аней. И мы приехали здесь в концентрационный лагерь Аушвиц. И мы знали, что отсюда мы больше не выйдем… Мы знали истории… что мы попадём в газ, а потом в печи. Был уже 1944-й… Мы знали всё. И вот мы были здесь. – Господи… – Да, так было… И когда открыли грузовик, мужчин толкали в одну сторону, женщин в другую сторону. Аня и я, оба пошли в разные стороны, и мы не знали, увидим ли друг друга живыми.
На следующий день я шёл на Моджейовску и увидел их… они висели там всю неделю. У Коэна была галантерея. Его знал весь Сосновец. Часто он давал мне ткань без талонов. Я торговал с Фефером. Милый молодой человек… сионист. Он только женился. Его жена бегала по улице с криками. Я боялся выходить из дома несколько дней… не хотел проходить там, где они висели. Кто-нибудь из них мог говорить обо мне немцам, чтобы спасти себя. Ах-х. Даже сейчас я о них думаю и хочу плакать… Смотри… Даже из мёртвого глаза текут слёзы!