— Я в отчаянии и в то же время немыслимо счастлив. Здорово, когда так дико чего-то хочется... Мне хочется лежать на выгоревшей траве, ну, знаешь, когда солнце припекает, и земля совсем пересохла, а трава желтая, как солома, и ломкая, и в ней полным-полно всяких букашек, и они мечутся по сухому мху. Лежать ничком и смотреть на все это. И чтобы поблизости была каменная изгородь, и корявые деревья с листочкам. Тогда сразу все отлегает. — И еще Хлоя? — И Хлоя, конечно. Хлоя в идее.
— Какого дьявольского черта вы всегда и беспрестанно обращаетесь ко мне в третьем лице? — Коли месье угодно выслушать мои объяснения, то извольте: я полагаю, что фамильярность допустима исключительно между людьми, которые вместе пасли свиней, а это, как вам известно, не наш случай.
— Их приучили к мысли, что надо работать, — сказал Колен. — И вообще считается, что работа — это благо. В действительности же никто так не думает. Работают просто по привычке и чтобы не думать.
Она тряхнула головой, чтобы откинуть назад свои вьющиеся блестящие волосы, и с решительным видом прижалась виском к щеке Колена. Кругом воцарилась гробовая тишина, и он почувствовал, что отныне весь остальной мир не стоит для него и выеденного яйца.
Профессор прослушал её, затем выпрямился и сказал: — Всё в порядке. Конечно, следы остались… — Да? — переспросила Хлоя. — Да, — подтвердил профессор. – Одно лёгкое у вас теперь полностью выключено, или почти полностью. — Это меня не беспокоит, раз другое работает! — Если что-нибудь случится с другим лёгким, то это будет весьма неприятно для вашего мужа. — А для меня? — Для вас уже нет, — ответил профессор и встал.