— Ты когда-нибудь влюблялся? — Ага. — И лицо помнишь? Я попытался вспомнить лица трех своих девчонок. Удивительное дело — отчетливо не вспоминалось ни одно. — Нет, — сказал я. — Странно, правда? Интересно, почему? — Наверное, так удобнее.
– В аду жарче. – Ты что, там был? – Люди рассказывают. Когда там становится до того жарко, что крыша едет, то тебя переводят в место попрохладнее. Чуть отойдешь – и опять в пекло. – Как в сауне. – Именно. Но есть и такие, которых обратно не посылают, потому что они уже чокнулись. – И что с ними делают? – Отправляют в рай. Чтобы они там белили стены. В раю ведь как – стены должны быть идеально белые. Чуть какое пятнышко, уже непорядок. Это ведь рай! Вот они и белят их с утра до вечера, портят себе бронхи.
Между нашими попытками что-то осознать и действительным осознанием лежит глубокая пропасть. Сколь бы длинная линейка у нас ни была, эту глубину нам не промерить.
— ...в конце концов все умрут, — закинул я удочку. — Да это-то конечно. Все когда-нибудь умрут. Но до этого надо еще полсотни лет жить. А жить пятьдесят лет, думая — это, вообще говоря, гораздо утомительнее, чем жить пять тысяч лет, ни о чем не думая. Правильно?
Покуда вы истощаете себя, одиноко сидя у пинбольного автомата, кто-то быть может читает Пруста. Кто-то другой смотрит в автомобильном кинотеатре «Смелую погоню», походу действия предаваясь тяжёлому петтингу с подругой. Не исключено, что первый станет писателем, проникнувшим в самую суть вещей, а второй создаст счастливую семью.