Михаил Николаевич Загоскин. Русские в начале восемнадцатого столетия

Вам скорее удастся разжалобить дикого зверя, чем женщину, страстно влюбленную, но только не в Вас. Если Вы перестали ей нравиться, и она любит другого, то все, чтоб Вы ни делали, будет напрасно.

Так искони важивалось — в старину бывало; а стариков умней не будешь.

«Летом деревня рай!» — говорят все любители сельского быта, и в этом я с ними совершенно согласен.

Теперь без науки недалеко уедешь.

— Парадис? Это иноземное слово, оно соответствует нашему слову земной рай. — Так на что же ты, говоря с русским человеком, называешь земной рай по-немецки? — Привычка. У нас в Санкт-Петербурге все так говорят.

Коли Господь Бог наслал казнь, так молчи и покоряйся.

Коли так угодно нашему батюшке Петру Алексеевичу, так воля его царская — мы все рабы его: что прикажет, то и делаем.

Кто ненавидит законного своего государя и любит врагов его, тот по-моему, не русский, не православный и даже не христианин...

В течение последних двух столетий обычаи русских крестьян почти вовсе не изменились — и в старину, так же как нынче, редкий мужичок, продав на базаре привезенный им товар, не завернет, бывало, в царское кружало, то есть в кабак.

Одна самодержавная воля Великого Петра могла заставить русских хотя нехотя, а все-таки перешагнуть через известный рубеж, который отделял их так долго от всех других народов Европы.

А ты что перед ним? Молокосос! И что за беда старику уступить? Да пусть он себе говорит, что хочет.

Государь Петр Алексеевич хотел изведать на самом себе, достаточна ли для пропитания и полного продовольствия солдата отпускаемая для него казенная порция, и для этого в течение месяца решил питаться одним солдатским пайком.

Даже люди дальновидные и умные, начинающие понимать, чего желает государь Петр Алексеевич, шептали про себя, покачивая головами: «Дело-то дело! Да крутенько он, батюшка наш, за него принимается».

Всякая ложь есть от дьявола...

Лиха беда поддаться демонской прелести, а там пойдет все как по маслу.

Русский человек на том стоит: ему все трын-трава! Куда немец носа не покажет, а он туда ломит себе наудалую: авось, дескать, проеду — Господь пронесет!