Алексей Иванович

Полина получит приданое, а получив деньги, тотчас кинется ему на шею. Все женщины таковы! И самые гордые из них – самыми-то пошлыми рабами и выходят!

Если я вас когда-нибудь убью, то надо ведь и себя убить будет; ну так — я себя как можно дольше буду не убивать, чтоб эту нестерпимую боль без вас ощутить.

Да, Бред! Бред! Бред! Бред! Но это мой бред!

Все это делается не иначе, как от честности, от усиленной честности, до того, что и младший проданный сын верует, что его не иначе как от честности продали, — а уж это идеал, когда жертва сама радуется, что ее на заклание ведут.

Что я теперь? Zero. Чем могу быть завтра? Я завтра могу из мертвых воскреснуть и вновь начать жить! Человека могу обрести в себе, пока ещё он не пропал!

Рабской теории не терпите, а рабства требуете: «Отвечать и не рассуждать!» Хорошо, пусть так.

— Как и за что я вас люблю?... А за то я вас люблю... Может быть, вы не хороши собой? Сердце у вас нехорошее, ум неблагородный... Вы знаете, что когда-нибудь я вас убью? — Догадываюсь. — И не потому убью, что разлюблю или приревную, а просто так, потому что тянет. Знаете, нам с вами вдвоём — опасно. — Опасно! — Очень, очень. Меня последнее время так тянет вас прибить! Понимаете, — изуродовать, придушить.

Да ведь у меня и денег нет, чтобы проиграться, нужно их иметь.

Да что мне ваш гнев? Я люблю без надежды и знаю, что после этого в тысячу раз больше буду любить вас.

... мелкая корысть и крупная корысть – не все равно. Это дело пропорционально. Что для Ротшильда мелко, то для меня очень богато.

Терпеть не могу честных людей, к которым подходить страшно.

Знаете ли вы невероятную вещь: я вас с каждым днём люблю больше, а ведь это невозможно. И после этого мне не быть фаталистом?