Чичиков

На склоне жизни своей ищу уголка, где бы провесть остаток дней. Но остаток остатком, но видеть свет и коловращение людей есть уже само по себе, так сказать, живая книга и вторая наука.

Господи боже! Какое необъятное расстояние между знанием света и умением пользоваться этим знанием!

— Тридцать тысяч. Тут уж всем вместе — и нашим, и полковнику, и генерал-губернаторским. — И я буду оправдан? — Кругом.

Правительства, которые назначают мудрых сановников, достойны большой похвалы.

Давненько не брал я в руки шашек!

Полюби нас черненькими, а беленькими нас всякий полюбит.

... женщины, это такой предмет <...> просто и говорить нечего! <...> Одни глаза их такое бесконечное государство, в которое заехал человек — и поминай как звали! Уж его оттуда ни крючком, ничем не вытащишь.

За что же такие удары? Где справедливость небес? Что за несчастье такое, что как только начнешь достигать плодов и уж касаться рукой, вдруг буря и сокрушение в щепки всего корабля. Я разве разбойник? От меня пострадал кто-нибудь? Разве я сделал несчастным человека? А эти мерзавцы, которые по судам берут тысячи, и не то чтобы из казны, не богатых грабят, последнюю копейку сдирают с того, у кого нет ничего.

Ничего не может быть приятнее, как жить в уединении, наслаждаться зрелищем природы и почитать иногда какую-нибудь книгу…

Не закон меня страшит. Я перед законом найду средства...

Приятный разговор лучше всякого блюда.

Как бы то ни было, цель человека все еще не определена, если он не стал наконец твердой стопою на прочное основание, а не на какую-нибудь вольнодумную химеру юности.

«Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах», сказал Манилов. «Здесь вам будет попокойнее». «Позвольте, я сяду на стуле». «Позвольте вам этого не позволить», сказал Манилов с улыбкою.

На все воля божья, матушка. Против мудрости божией ничего нельзя сказать.