Джонни Фёст

И вот — финал: «Прощай, моя любовь! Судьба разлучает нас, но в моём сердце ты будешь жить… вечно!»

— В твоих фильмах люди целуются, а через минуту у них появляется бэби. Мы с тобой столько уже целовались… — Видишь ли, Диана… Как тебе это объяснить? Это называется «монтаж». Люди сначала целуются, потом проходит время... Это может быть месяц, может быть год... Потом они женятся. Проходит ещё время. И у них появляется бэби. Так вот, в синематографе всё это время выбрасывают. Делают монтаж. [делает пальцами ножницы] Поцелуй — свадьба — и бэби! — О, Джонни, я хочу, как в синематографе. Прошу тебя, сделай монтаж...

Билли, заряжай!

пассажир дилижанса: — Почему Вы не стреляете, чёрт Вас возьми? Джонни Фёст: — Это Вы мне? пассажир дилижанса: — Вам, Вам! Джонни Фёст: — Мне не из чего. пассажир дилижанса: — Вы что, сунулись в наши края без оружия? Джонни Фёст: — Я приехал не убивать. миссис Томсон: — Тогда убьют Вас.

Когда у человека есть цель в жизни, смерть ему не страшна!

Мистер МакКью, я всегда подозревал, что бизнесмен убьёт в вас зрителя...

Джонни Фёст: — Извините, у кого есть белая простыня? Я бы мог… Мартин: — Билли, сдаётся мне, твой друг хочет обидеть нас! Диана Литтл: — Джентльмены! У меня есть белая простыня. У меня есть даже две белые простыни. И обе они ваши. Мартин: — Сдаётся мне, Форт-Нокс выкинул белый флаг.

— Я её люблю... — Дружище, твои дела безнадёжны. Сердце мисс Литтл неприступно, как Форт-Нокс.

— Господин пастор, синематограф — это лекарство для страждущих. — И опиум для народа!

— Выпей лучше... — Если можно, воды. — Никогда не пей эту гадость. Привыкнешь, и жизнь твоя не будет стоить ломаного цента.

— Десять против одного, сэр, что вы двумя руками держитесь за Библию. — Ну, для меня скорее это священное писание. — Готовитесь к лучшей жизни? — И вам того же желаю. — Я не тороплюсь. И вас не тороплю. — Аккуратнее. Это всемирная история синематографа. — По-моему, он плохо видит. — Зато хорошо слышу! Признаться, грамматика не моя стихия. Но даже я могу разобрать, что многие страницы здесь пусты. — Так это место для истории, сэр. Дерзните, и, быть может, ваше имя впишут в эти страницы. Они ждут своих героев. — Забавные вещи вы говорите, сэр. Послушать бы вас в другой раз. Когда я отправил на тот свет свою первую дюжину, моя матушка сказала мне: «Джек, если ты и виноват то только в том что не встретил на своём пути хорошего человека».

— Мне ничего не нужно. — Когда я вижу перед собой человека, которому ничего не нужно, я понимаю, что ему нужно всё!

— Но прежде я должен отомстить мистеру Секонду. Он осквернил имя синематографа. Он сеет зёрна ненависти в души зрителей. Он должен умереть. — Не надо, Джек. Каждому своё. Будущее нас рассудит. В дорогу! Наш зритель ждёт нас.

— Доброе утро! — Для кого «доброе», а для кого может быть и последнее, сэр.

— Нет-нет-нет-нет! Я никогда не сяду в один ряд с индейцами. — Мистер Эдвуд, синематограф не знает границ… и рас. Перед экраном все равны. — Джонни, ты святой!

— Как вы могли смотреть эту гадость? — Гадость, гадость! Жуткая гадость! Если б вы знали, как я тоскую по вашим фильмам, мистер Фёст! Они ведь и в самом деле могли сделать меня человеком! Но горькая истина, мистер Фёст, заключается в том, что в нашей стране только деньги могут сделать джентльмена человеком, а фильмы мистера Секонда приносят мне деньги.