Эдвард

— Чем ты занимался после нашей последней встречи? — Ничем. — Звучит умиротворяюще.

Ведь больше всего страдаешь тогда, когда почти получил желанное, когда уже протянул руку, чтобы схватить его, но оно выскользнуло из под самых кончиков пальцев и растаяло в небытие. Ведь труднее всего забыть ту мечту, которая почти стала явью.

Да что там, не стесняйся. Толкай меня, пихай, пинай. Делал что хочешь. Какая разница. Я совсем пустой. Совсем пустой.

Ну, если бы мне было суждено захлебнуться и утонуть, я бы уже давно захлебнулся и утонул.

— Я знаю, как нам выбраться из тюрьмы! — Правда? — Конечно... Охрана, у нас тут раненый! — Блин, я мог бы притвориться!

Как умирают фарфоровые кролики? А может фарфоровы кролик захлебнуться и утонуть? А шляпа у меня все еще на голове?

Думал, Ньютон тащит твой хладный труп, чтобы закопать в лесу!

— Скажи честно, насколько срочная, эта срочная поездка Алекс, по... десятибалльной шкале? — Девять... восемь... Семь уж точно... Скорее шесть...

Сумерки самое лучшее время суток, и самое спокойное. Хотя и очень грустное, потому что означает конец дня и приближение ночи. Тебе не кажется, что в темноте мало таинственности?

Мечтать — это хорошо.

А если воспоминания причиняют боль, то зачем мучить себя напрасно, ведь изменить что-либо уже нельзя.