Монах

Заика, сражающийся с первым звуком слова, похож на птичку, бьющуюся в отчаянных попытках вырваться на волю из силка — силка собственного «я». В конце концов птичка вырвется, но будет уже поздно. Иногда, правда, мне казалось, что внешний мир согласен ждать, пока я бьюсь и трепещу крылышками, но, когда дверь удавалось открыть, мгновение уже утрачивало свою неповторимую свежесть. Оно увядало, блекло... И мне стало казаться, что иначе и быть не может, — поблекшая, подгнившая реальность в самый раз подходит такому, как я.

Монах протянул Ваймсу кружку. Ваймс, помедлив, взял ее и вылил чай на землю. — Я вам не верю, — сказал он. — Кто знает, что вы туда положили. — Даже представить себе не могу, что можно положить в чай, чтобы он стал хуже того чая, который вы обычно пьете.

— Я начинаю понимать, как будто пелена спала с моего разума. Этот снег — любовь, верно? — Да, это так. — Это небо, это солнце, это дуновение ветра, деревья, горы. Но всё же... Я не могу поверить. Хотя этот мир. Творение Господа так прекрасно. Но почему тогда нет любви в сердцах людей?

— Никогда не слышал о вас, хотя знаю город как свои пять пальцев, — заметил Ваймс. — Верно, а как часто ты разглядываешь свои пять пальцев, господин Ваймс?

Аскетизм предполагает многомесячное существование без еды, воды и сна. Тот, кто выживает после этого испытания, перестает обращать внимание на мелочи материального мира.

Верста — не киста, на живот не давит.

Говорить о переменах и бездействовать — все равно, что рыть яму для поимки небесного змея.

Какая между нами связь? Каких бы высот ни достигал мой дух, готовясь к Деянию, вечно заброшенный и одинокий желудок все равно потребует своего. Собственные внутренности казались мне облезлым, прожорливым псом, не желающим слушаться хозяина. О, как отчетливо я осознавал: душа может сколько угодно стремиться к возвышенному, но эти тупые и скучные органы, которыми набито мое тело, будут стоять на своем и мечтать о пошлом и обыденном.

Все происходившее со мной было словно зашифровано некой странной тайнописью; моя жизнь напоминала движение по коридору с зеркальными стенами, изображение в которых, множась, уходит в бесконечность. Мне казалось, что я сталкиваюсь с новым явлением, но на нем уже лежала тень виденного прежде. Я все шел и шел по нескончаемому этому коридору, влекомый подобными совпадениями, и не знал, в какие неведомые дебри заведет меня мой путь. Судьба, ожидающая каждого из нас, определена не волей случая. Если человека в конце пути ожидает смертная казнь, он всю жизнь поневоле в каждом телеграфном столбе, в каждом железнодорожном переезде видит тень предначертанного ему эшафота и постепенно свыкается со своей участью.

В просвете между ближайшими стволами мелькнула чья-то фигура, и вскоре монах лет тридцати с небольшим подбежал к ним. – Как играть на железной флейте, не имеющей отверстий?! – брызжа слюной, торопливо спросил он у Змееныша. – Понятия не имею, – честно признался Змееныш. – Не имею, – забормотал монах, – не имею… не имею понятия… не имею! Он захлопал в ладоши, запрыгал на месте, потом низко-низко поклонился Змеенышу и побежал прочь. Не имею! – выкрикивал он на ходу хриплым, сорванным голосом. – Не имею!.. – Близок к просветлению, – без тени усмешки сказал Маленький Архат, прикусывая очередную сорванную травинку. – Вся логика подохла, одни хвосты остались. Подберет их – станет Буддой.

Представляю недоумение монахов-стражников, когда к внешним воротам приблизился оборванный дурачок-десятилеток, скрестив ноги, уселся прямо под цветущей ивой – пух осыпал щекочущей нос пеной – и принялся играть на свирели. Свирель звучала почти до заката. Наконец один из монахов-стражников подошел ко мне, остановился в двух шагах и насмешливо прищурился. – Оборвыш! Сидя здесь и дудя в эту дудку, ты надеешься выклянчить немножко еды? Было видно, что, получив утвердительный ответ, монах расщедрится на лепешку. – Лысый осел! Стоя здесь и подпирая эти ворота, ты надеешься достичь Нирваны? После чего я встал и ушел не оглядываясь. Хотя лично мне очень хотелось оглянуться и полюбоваться выражением лица стража. Назавтра снова сидел под ивой и играл на свирели. Из ворот вышли двое и направились к нам. Высокий худой старик, похожий на журавля; и огромный детина самого свирепого вида – оба в шафрановых рясах. – Отрок! – ласково поинтересовался старик. – Позволишь ли ты бедному монаху задать тебе один вопрос?! Я был далек от того, чтобы обмануться этой ласковостью. От старика через минуту вполне можно было ожидать приказа стражам спустить нас с лестницы. И приказ начинался бы: «Бедный монах стократно сожалеет о…» – Чем сходны отроки и старики? – бросил я, равнодушно глядя перед собой. – Одним: и те, и другие спрашивают словами. И я пока не мог истолковать смысл его молчания – но приказ спустить нас с лестницы, похоже, откладывался. – О чем ты будешь спрашивать? – добавил я после того, как исполнил на свирели сложнейший пассаж из «Напевов хладной осени». – Если кто-то спросит меня о том, где и как искать Будду, в ответ я предстану перед ним в состоянии чистоты. Если кто-то спросит о бодисатве, в ответ я появлюсь в состоянии сострадания. Если меня спросят о просветлении, я отвечу состоянием чистого таинства. Если меня спросят о Нирване, я отвечу состоянием умиротворенного спокойствия. Но… Но боюсь, что все это тоже слова; также боюсь, что спрашивающий бессмысленно вытаращится на меня, раскрыв рот. Тогда я отвечу ему, что осел не может выдержать пинка слона-дракона, и позволю ему уйти с воплями: «Я познал Чань, я познал Путь!» Так о чем же ты хочешь спросить меня, человек, похожий на журавля? Старик смотрел на меня, все с той же ласковостью – но теперь в ней что-то неуловимо изменилось. А я понимал, что невозможно рискую – почти дословно цитируя «Записи бесед чаньского наставника Линьцзи Хуэйчжао из Чжэньчжоу». Я случайно читал их однажды – и навсегда; потому что я ничего не забываю. Я ничего не забывал. Именно в этот день я понял, что нахожусь в чужой Поднебесной. Потому что здесь никогда не жил сумасбродный наставник Линьцзи, ни в девятом веке, ни в каком другом, и никогда он не называл Будду куском засохшего дерьма, Нирвану и просветление – невольничьими колодками и не говорил, что для истинного прозрения надо совершить пять смертных грехов. Потому что слова есть слова, и слово «Будда» не отличается от себе подобных. Но мне повезло, как никогда раньше. – Позволь, отец вероучитель, – вмешался огромный детина и шагнул ко мне, с такой плавной быстротой, что я ощутил колотье под ложечкой, – я спущу этого бродягу с лестницы! В глубине души я предполагал, что этим дело и закончится. – И это тоже слова, наставник Лю. – От сказанного седым журавлем у детины отвисла челюсть. – Вели лучше стражам пропустить сего отрока в обитель. – Этого… этого маленького нахала?! – Удивлению наставника Лю не было предела. – Нахала? Маленького нахала?... – пожал вздернутыми плечами настоятель и улыбнувшись – Или маленького архата? Как вы полагаете, наставник Лю? К вечеру мне обрили голову. А кличка Маленький Архат, с легкой руки патриарха Шаолиня, приклеилась к нам намертво.

— Золото, серебро и красивые женщины – ничто по сравнению с тем, к чему я стремлюсь. — Пожалуйста, монах скажи нам! К чему ты стремишься? — К любви. — Что? Любви? Что это? Никогда не слышал о таком. Сколько это в серебре? — Её нельзя измерить в серебре, потому что любовь даёт ценность серебру. Любовь придаёт ценность всему. Без любви золото, серебро и красивые женщины не стоят ничего.

Я с моим аппетитом заключил договор, по которому он обязуется ложиться спать вместе со мной, и целый день я за ним слежу, а просыпаемся мы с ним тоже одновременно.

— Возьми Копье! Стой! Надо взять кусок Копья. — Хочешь спрятать какую-то вещь, оставь ее на виду. — Храните Копье надежно. Им можно открыть дверь, что должна быть закрытой.

Война, землетрясение, ураган, пожары, голод, чума — вот уже много лет беда идёт за бедой. Ночами нападают разбойники — я сам видел, как многие люди умирали, словно насекомые, или были убиты, как звери, но даже я не слыхал о таком жутком деле. Я боюсь, что из-за него утрачу веру в человеческую душу!

Составные части не ведают совершенства, они – лишь переход к гармонии целого, лишь обещание очарования, что таится где-то рядом, по соседству. Одно обещание прекрасного наслаивается на другое, и все эти предвестия не существующей на самом деле красоты и образуют главную суть Кинкакудзи. Посулы не несут в себе ничего, кроме пустоты. Пустота, Ничто она и есть основа Прекрасного.