Монах и бес

Без правды — нет царствования! И монастыря нет.

— А Мертвое море — оно какое? — Неживое... — А рыбы? — Вместо рыб — мои родственники на дне лежат. — Это по какой же линии? — По отцовской. В Содомии много наших было. — Так мы к содомитам, что ли, едем?! — К их праху... Они мертвы, но дело их живет.

— А что скажут помещики? — Они скажут: «Слава государю-императору!», а если не скажут, то пожалеют, что не сказали.

— Если рассудить, то дороги нам совсем не нужны! А очень даже вредны! <...> — А почему? — Потому что, если дороги будут, то по ним неприятель проедет... ... и прямо в сердце России попадёт!

– Я раздумал, никуда не пойду! – Послушай, пропащая душа! Это для тебя единственная возможность прикоснуться к тому, о чём мечтает каждый христианин! Мне это вообще неважно, мы камням не поклоняемся <…> а вы – иное дело. Ваня, держи человеческое слово, даже я держу слово бесовское, хотя мне здесь трудно: чувствую, как Он здесь ходил!

— Вставай, Ваня! Вставай! А то горячее стынет! Паштет «Фуа-гра́» будешь? Из печени гусей, раскормленных грецкими орехами... [пробует] Ммм!... Очень советую! Каре ягненка, копченный угорь, пойманный в Тимиряцком озере. Десерт — Крем-брюле, пирожные, Бланманже. Потом помолишься, потом. «Молитва — ждет, горячее — нет!», — так у нас в пекле говорят. Чарка вина не убавит ума. Будешь, Вань? Иван [закончив молитву]: — Н-не пью я. — Не пьют только на небеси, а на Руси — кому только не поднеси!

— Ты кто? — Игумен! Наставник сих сирых мест! Я вообще никогда не думаю. — А чем ты тогда отличаешься от моих министров? — Тем, что живу в медвежьем углу!

— ... А Сатана, п-прости Господи, он как? — Очень эффективный руководитель. — А ведь ты его не любишь, Легион... — Я его ненавижу! У нас так принято. — Странное это место — п-пекло. Все друг друга ненавидят, а живут вместе... П-Почему?

— Ещё каюсь в доброте неизречённой, в отсутствии стяжательства, во всепрощении и мудрости. — Чего? — Мудрость — состояние ума такое специфическое. Испытывал, владыка? — Нет, Бог миловал. — А у меня — постоянно. Сижу, бывало у окна, гляжу на близлежащую жизнь и чувствую — мудрею. И поделать с собой ничего не могу. Мудрею и всё тут.

— В чём каешься? — Во всём. — А если подумать? — Нет такого греха, который бы я не испробовал. — Значит, во всех. В воровстве? — Да разве это грех в России?

— Тебе выпала величайшая честь, радуйся! — Честь — не есть. Сытым не будешь. Мне сейчас радоваться, или потом?

— Горишь почему? — По грехам. — Так велики? — Больше кузнечика и меньше воловья носка. — Значит, почти святой. Для таких у меня места нет. Все переполнено грешниками, как церковь в воскресный день.

— А ты будто не удивился! — А чего удивляться? Всякие здесь ходят, в Иерусалиме. Кого только ни увидишь. То ли люди, то ли козлы.

Верста — не киста, на живот не давит.

Предчувствие — это суеверия и вздор. Вера! Вот чем человек жив!

– Больше так не делай, Ваня. – А чего они Христом торгуют? – А чем ещё торговать, Ваня – песком или смоквами?! Правда, в этих землях течёт чёрная кровь. Через сотню лет она станет на вес золота, но они пока про это не знают.