Нора

Меня поили, кормили, одевали, а мое дело было развлекать, забавлять тебя, Торвальд. Вот в чем проходила моя жизнь. Ты так устроил. Ты и папа много виноваты передо мной. Ваша вина, что из меня ничего не вышло.

Он божественно улыбнулся. От такой улыбки учащается пульс. Во всяком случае, мой участился.

И эти глаза. Глубокие, таинственные, непостижимые. Несмотря ни на что, я хотела прильнуть к нему и...просто забыться.

Единственным, что нарушало тишину, был скрежет веток деревьев о крышу и стук моего сердца.

— Мы можем обжираться, пьянствовать, нюхать кокаин и трахаться! При этом мы не толстеем и не беременеем!

Некоторых людей любишь больше всего на свете, а с другими как-то больше всего хочется бывать.

Вы никогда меня не любили. Вам только нравилось быть в меня влюбленными.

— И это еще нужно говорить тебе? Или у тебя нет обязанностей перед твоим мужем и перед твоими детьми? — У меня есть и другие, столь же священные. — Нет у тебя таких! Какие это? — Обязанности перед самой собою. — Ты прежде всего жена и мать. — Я в это больше не верю. Я думаю, что прежде всего я человек, так же как и ты, или, по крайней мере, должна постараться стать человеком.

У тебя и правда красивые глаза. Словно ягоды боярышника, колышущиеся на ветру, но... Даже птицы их не едят. Они не сладкие, горькие или ядовитые, они просто никакие. Совершенно бесполезные, пустые ягоды. Никто не хочет их сорвать, они остаются одни, увядая, высыхая и умирая.

— Значит, я дура? — Нет, ты просто яркая. Такая яркая, что по тебе плачет психиатрическая лечебница.

«Не останавливайся», — сказала я себе. Не давай твоим собственным эмоциям захватить тебя. Потом в них разберешься, когда получишь ответы.

— Вот. Вам цветы. — Зачем? — От меня Вам. — Спасибо, не надо. — Почему? — В очереди за хлебом не стоят с цветами. — А я могу Вам без очереди взять. — Давид Маркович, это глупо, я же Вам все сказала, а Вы настаиваете, зачем? — Вот что, Нора, вот Вам букет, и хотите — метите им улицу. Вечером жду Вас перед оперным театром. Будем оперу слушать. Всё!

Воспоминания будут вечно преследовать меня.

Правда смотрела мне в лицо, но у меня не было сил поднять голову.

Несмотря на холод, от его прикосновения мне становилось тепло. Пальцы его скользнули ниже, ниже, оставляя за собой горячую, вкусную боль. Он зажег меня, как пламя, свет и жар.

— Погоди, ты что, отказываешься выходить за меня? — Нет. — Тогда шо кобенишься?... Грубо сказал? — А я и не кобенюсь. — Тогда пошли!