Теперь я понимаю, что моя боязнь грязи идет от болезни, которую я подхватил в затерянных в джунглях храмах. Их чистота, отсутствие мерзких следов человека впечатались в мою душу, оставили меня беззащитным перед тем, что я вижу здесь.
Я просыпаюсь один, в наполненном тишиной доме. Отсутствующий звук играющих детей напоминает тёмную могилу, которая призывает меня спуститься в землю, туда, где можно найти лишь трупы. Неважно! Мои дети зовут меня, и я их не брошу. Я найду их.
— Впечатляет, да, впечатляет. И это ты все построил. Боже, да ты наверно хорошенько потрудился. — Просто невероятно, как трагедия проясняет разум. Что мне было делать? Впасть в депрессию и отчаянье? Почему бы тогда просто не помереть в тех джунглях среди заброшенных храмов.
Я помню, как мы сидели здесь, одетые в черное, мы оплакивали и молились, склонив головы. Как же я тогда ненавидел Бога, как я отвергал Его. Если это наш Бог, эта свинья, который отнимает у меня жену, то я отказываюсь принять его объятия. Я вырежу нового Бога для нас всех. Какое сумасшествие, я был таким дураком. Если бы весь этот богохульный бред оставался внутри меня, я был бы обречен. Но даже здесь я чувствую пульсацию машины подо мной, и я знаю, что мой путь ждет меня...
Руки кровоточат, сильно. Я тру и тру, но запах не смывается. Как я теперь смогу держать своих детей этими руками? Как я смогу их целовать на ночь этими губами, которыми я давал такие поручения?
Что, если бы они могли стоять прямо и ходить, как люди? Что, если бы мы приручили этих животных? Стали бы они слагать песни? Искать Бога? Я их видел и прямо заявляю: нет. Не стали бы. Но они с радостью приняли Бога, которого им навязали, и стали ему молиться. Тогда я понял, что они ничем не отделяются от масс, от толпы. Они такие же, как мы. Бесповоротно пройдя этот мыслительный рубеж, я понимаю, что мы тоже закованы в цепи и должны обрести свободу. Чтобы освободить человека, мы режем его. Чтобы пересечь великий предел эволюции, его необходимо сначала провести по земле.