– Ты жестока. Животное ищет тепла, а ты отталкиваешь его, будто он мусор под ногами. – Я его спасаю, чёрт возьми! Ты хоть понимаешь, что хуже голода? Хуже холода, пинков и камней. Надежда. Если я его сейчас поглажу или дам хоть крошку… он решит, что нужен мне. Что я его заберу. А я не могу, когда одной ногой в могиле, а другой – на эшафоте. Не имею право приручать живое существо, чтобы потом бросить его, когда меня сожрёт очередной шторм или пристрелят в подворотне. Пусть лучше этот пёс думает, что я злая тварь и держится подальше. Так у него будет больше шансов выжить. – Ты куда сложнее, чем пытаешься казаться. Выбрала жестокость как форму высшего милосердия. Боишься привязанности больше, чем смерти. – Привязанности делают нас уязвимыми. А я сейчас не могу позволить себе такую роскошь.
— Слышь, ты, ушастый, — донеслось мрачно-хриплое со стороны двери, — курить есть? А если найду? — Боня! — я едва не запищала от радости. Бонифаций стоял в дверном проеме, прислонившись к косяку, и не сводил с эльфа угрюмого взгляда. — Как ты смеешь так со мной разговаривать? — процедил Раэль сквозь зубы, но меня все же отпустил. — Я — эльфийский принц! — Так и я — эльфийский принц, — единорог и бровью не повел. — Бонифациэль Изшкафсский. Что, — он усмехнулся, — разве не похож? Волосы длинные светлые? Да. Уши заостренные? Опять да. Морда лошадиная? Само собой, как и у любого эльфа.