Валентин Моргенштерн

— Когда она узнает правду о тебе, она будет только презирать тебя. — Нет, ты тот, кого она презирает. Я ее брат, она любит меня! — Хорошо, Джонатан. Ты прав, извини.

Преданность восхищает и убивает тоже.

Предавать тяжело, а предавать ребенка — тяжело вдвойне.

— Ты думаешь, что виноват во всех бедах, постигших твою семью и друзей. — Я действительно в них виноват. — Ты прав. — Да? — Разумеется, ты причинил им вред ненамеренно. Но мы с тобой одинаковы — мы отравляем и губим всё, к чему испытываем любовь. И тому есть причина. — Какая же? — Наше предназначение — служить высшей цели, не отвлекаясь ни на какие соблазны. Забыв о служении цели, мы несём справедливую кару.

— Я всю жизнь оплакивал отца. Я думал, что он умер у меня на глазах. — Ну, это ведь сделало тебя сильнее? — Вау, отец года.

Никогда не показывай своих эмоций, эмоции означают слабость.

— Все стремились завладеть кубком, но цели у всех были глупыми. — А у тебя — нет? — Кубок поможет мне очистить нашу кровь. Так я спасу нашу расу. — Вряд ли ты хорошо знаком с историей примитивных. Предупреждаю тебя: обычно все разговоры о чистоте расы очень плохо заканчиваются.

— Нам нужно уходить. — Что случилось? — Моя личность в институте была... раскрыта.

Не сын был мне нужен. Солдат, воин. Я думал, что им станет Джонатан, однако в нем осталось слишком много от демона. Он рос жестоким, неуправляемым, непредсказуемым. Ему с самого детства недоставало терпения и участия, чтобы следовать за мной и вести Конклав по намеченному пути. Тогда я повторил эксперимент на тебе. И снова неудача. Ты родился слишком нежным, не в меру сострадательным. Чувствовал боль других как свою собственную. Ревел, когда умирали твои питомцы. Пойми, сын мой… я любил тебя за эти качества, и они же сделали тебя ненужным.