Владимир Петрович

Сердце во мне так и прыгало; мне было очень стыдно и весело: я чувствовал небывалое волнение.

Вот это любовь, — говорил я себе снова, сидя ночью перед своим письменным столом, на котором уже начали появляться тетради и книги, — это страсть!... Как, кажется, не возмутиться, как снести удар от какой бы то ни было!... от самой милой руки! А, видно, можно, если любишь... А я-то... я-то воображал...

Я воспользовался тем, что она не поднимала глаз, и принялся ее рассматривать, сперва украдкой, потом все смелее и смелее. Лицо ее показалось мне еще прелестнее, чем накануне: так все в нем было тонко, умно и мило. Она сидела спиной к окну, завешенному белой сторой; солнечный луч, пробиваясь сквозь эту стору, обливал мягким светом ее пушистые золотистые волосы, ее невинную шею, покатые плечи и нежную, спокойную грудь. Я глядел на нее — и как дорога и близка становилась она мне!