Александр Михайлович Ревич

Что делать, по ночам не видно звезд, на сучьях по весне грачиных гнезд, зимой синиц не видно желтогрудых, придешь в жару на Чистые пруды, нет лебедей на зелени воды, а за городом — уток на запрудах.

Вкус железной воды из колодца, солнце марта и тающий снег — все, что было, при нас остается, было-сплыло, пребудет вовек. Все, что радостно, все, что печально, не исчезнет во все времена: та ладонь, что махнула прощально, та щека, что от слез солона.

Не жалей, не печалься о прожитом, все, что было не так, хороня, даль пока еще светится — что же там? — вечер, сумерки века и дня.

Быть может, это в детском сне и, может быть, во время хвори чернел тот Ангел на стене в пернатом аспидном уборе. Грузинского монастыря взошла стена сторожевая, и плакал дух, видать, не зря, слезами камень прожигая. Был детский сон, был камень глух, и все на свете было глухо, как мы, слезами плакал дух, и очень жалко было духа.

Российский снег веселый и унылый, искрящийся в глубинах ранних дней и черный над окопом и могилой, парящий пух, свистящий снеговей.

Дали, беленные мелом, мы никогда не покинем, черные птицы на белом видятся в мареве синем, а далеко за пределом край, где раздолье полыням, кашкам, репьям и осотам, всюду растущим по склонам, по каменистым высотам, голым, безводным и сонным. Кажется, в этих вот далях, здесь, на бесплодных откосах, путник в белесых сандальях шел, опираясь на посох, и под шатром небосвода легкие марева пыли вкруг головы пешехода солнечной дымкой светили.

Воздух порохом не был пропитан, говорили вокруг о пустом и, казалось, забыв об убитом, подступили к надгробью с крестом.

Вечер века и небо вечернее навсегда уходящего дня давних гроз и лучей достовернее, потому что ты любишь меня,

Когда меж камней раскаленных Его утомляла ходьба, дышал он с трудом на уклонах, и смахивал капли со лба, и пил родниковую воду, такую прозрачную встарь, и нищую славил природу, неведомый странник и царь.

Ну вот и все, какая жалость, я жив, я дожил до седин, и все, что вечностью казалось, вдруг оказалось — миг один.

Считаем силою, когда не дрогнет бровь, считаем слабостью печаль без всякой позы, но что же делать нам, когда болит любовь? Величье — кесарю, Шекспиру — смех сквозь слезы.

Так разрушалась империя, Господи Боже, прости! Сгинули Сталин и Берия, следом пошли травести, но и эпоха Тиберия к дождику ноет в кости.

Что вы знали, далекие деды? Знали вы только беды свои, пораженья свои и победы. А ведь век не сходил с колеи.

Что делать! На дворе такая вот пора: играют в нашу жизнь сегодняшние дети, играют, как всегда играла детвора, вчера, позавчера, во тьме тысячелетий,

И вновь снега, и снова будут зимы, а сколько было горок и саней, коньков и лыж в мороз невыносимый, и музыки, и елочных огней.

У нас метет, на стеклах легкий иней, снег черноту покрыл, засыпал след, все обволок — ни контуров, ни линий, ни огонька, ни искры, ни планет.