Алексей Каплер

А ведь я, правда, никогда не думал, что могу так мучительно, до дна, любить. Жил дурак дураком.

Ну вот, я пишу тебе. На этот раз по крайней нужде. Наверное, ты кинешь это письмо в корзину для мусора, но, думаю, прочитаешь до этого. Я узнал, что на свете самое страшное: бессилие помочь, бессилие исправить, бессилие приблизиться к стоящему рядом любимому человеку, бессилие пожалеть его, когда пронзительно, по-человечески его жаль. Слушай, Юленька, я дрянной, глупый, плохой человек. Но всё это ведь только остатки. А сколько добра ты мне привила, сколько я понял — ведь был ещё в миллион раз хуже. И главное, я узнал, что есть на свете Большая любовь. Такая, что случается только раз в сто лет и для одного из миллиона! И это в моей жизни случилось. Это ты т а к полюбила и я т а к полюбил. Только огромная разница в том, что ты светлый человек, а я весь был покрыт коростой мелкости, глупости, пакости. Я очень очистился возле тебя, но я всё ещё дрянь, всё ещё дурак… Моя родная! Где взять силы, чтобы заставить тебя поверить мне, какую ничтожную жизнь я прожил бы, если б не ты?... Я люблю тебя до самого своего последнего хрипа. Я люблю все твои недостатки, ей-богу, я их обожаю. Пойми, моя такая дорогая, я ещё “развивающаяся страна” — и буду возле тебя становиться лучше, бережнее к тебе, к нашей любви. Будь ещё великодушней, обнимись со мной, если сможешь… Юленька моя, наверное, я всё написал не так, как надо бы. А как надо — кто скажет, чтобы выразить то, чего выразить не способен? Я люблю тебя, моя родная. А теперь — бросай его в мусорное ведро.

Родная моя, сегодня 8 Марта, я приехал на дачу. Нет у меня ни слов, ни таланта, чтобы рассказать, что я почувствовал, когда вошёл в наш дом, когда увидел прорытые тобой дорожки, и знаки твоего присутствия повсюду, и пустую кормушку… Все твои птицы улетели — тихо, ни одной ангельской души. Я прежде всего кинулся заправлять салом сеточку. Семечек нет, и даже белого хлебца не привёз. Как странно, противоестественно быть без тебя, моя любимая. Уже утром я нарастрогался в городе, когда слушал, как ты читала стихи, когда смотрел на тебя. У меня сейчас буквально разрывается сердце, и я не могу дождаться твоего возвращения. А это письмецо пусть тут лежит, на даче. Мало ли что, вдруг меня действительно не будет на свете, а ты его прочтёшь и вспомнишь, что был такой толстый, противный человек, для которого ты была жизнью. А ведь я, правда, никогда не думал, что могу так мучительно, до дна любить. Жил дурак дураком. И что мне делать, чтобы ты была всегда счастлива, чтобы не спускалась на тебя тень никогда?