Алексей Иванов

Любовь — не повод и не причина. Целью любви не может быть удовольствие, как целью веры не может быть награда. Я так думаю, Игорь, наслаждение может разве что сопутствовать любви, если оно не мешает ей.

Бога надо принимать после долгих раздумий.

— Опять шутишь, Семён-ата? Говори правду! Что делает крокодил? — Крокодил — лучшее тягло хрестьянину, — сообщил Семён Ульянович. — Хошь — паши на нём, хошь — скачи верхом, хошь — на охоту с ним ходи, и удой по три ведра.

Юрка не знал ни лесной жизни, ни крестьянской. Он был из дворни графа Шереметева и всегда жил при господском доме, усвоив все привычки холопа: хозяевам — ври; что плохо лежит — твоё; работа — для дураков.

— Удар отбей, а сам не бей. — С чего такая милость к идольникам? Филофей вздохнул. — Вера не война, Емельян Демьяныч. В ней кто применяет силу — тот являет слабость. А нам нельзя дрогнуть. Мы Христа несём.

Так женись на пушке! — отсекла Маша. — Она чугунная, ей не больно!

Они плакали, потому что чувствовали, как безмерно, беспредельно они счастливы, но всё равно не понимают, откуда же столько горя, от которого они плачут. И они плакали о вечной обречённости человеческого рода, о том, что время идёт против нашей воли, что мы неразрешимо одиноки, что мы расстанемся с друзьями и друзья предадут нас, а мы – их, что любовь всё равно пройдёт, что никогда мы не изведаем свободы, что мы слабы и ничего не понимаем в этом мире, что вечная красота не включает нас в свои пределы, что сбудутся или угаснут наши мечты, а дела окажутся ненужными, что мы появились на свет не по своей воле, проживём жизнь по воле Истины, которая к нам безразлична, и не по своей воле уйдём, что нас мучит страх, что будущее от нас сокрыто, что в мире нет правды, а на небе нету Бога, что морская вода солона, а земля не съедобна, что мы теряем всегда больше, чем находим, что кто-то имеет власть над нами, хотя подлее нас во сто крат, что радость быстротечна, а боль не имеет конца, что нам никогда не увидеть всего на свете, что нам не суметь рассказать о себе всё, что в полной тьме ничего не видно, а яркий свет слепит, что мы устали и никому до нас нет дела, что на нас лежит вина за чужое зло, а кто-то всё равно нас лучше, что мало тепла, что нет уже парусных кораблей, и мы не умеем ездить на лошадях, что сны наши уже не те, что были в детстве, а у Богородицы такое грустное лицо, что рано или поздно мы всё равно умрём, и нас сожгут или закопают в землю.

Здесь какое-то осатанелое, раскольничье, дикое упрямство: мы сдохнем от цирроза, по пьяни порубим друг друга топорами, сгорим в торфяных пожарах, но не будем жить иначе, не будем делать свою жизнь лучше.