Аполлон Александрович Григорьев

Я ее не люблю, не люблю... Это — сила привычки случайной! Но зачем же с тревогою тайной На нее я смотрю, ее речи ловлю? <...> Отчего же — и сам не пойму - Мне при ней как-то сладко и больно, Отчего трепещу я невольно, Если руку ее на прощанье пожму? <...> И спешу насмотреться, и жадно ловлю Мелодически-милые, детские речи; Отчего я боюся и жду с нею встречи?.. Ведь ее не люблю я, клянусь, не люблю.

Две гитары, зазвенев, Жалобно заныли... С детства памятный напев, Старый друг мой, ты ли?

Я вас люблю... что делать — виноват! Я в тридцать лет так глупо сердцем молод, Что каждый ваш случайный, беглый взгляд Меня порой кидает в жар и холод... И в этом вы должны меня простить, Тем более, что запретить любить Не может власть на свете никакая; Тем более, что, мучась и пылая, Ни слова я не смею вам сказать И принужден молчать, молчать, молчать!..

Нет, за тебя молиться я не мог, Держа венец над головой твоею. Страдал ли я, иль просто изнемог, Тебе теперь сказать я не умею, - Но за тебя молиться я не мог.

Я знаю сам, что были бы преступны Признанья или смысла лишены: Затем, что для меня вы недоступны, Как недоступен рай для сатаны.

За Вами я слежу давно С горячим, искренним участьем, И верю: будет Вам дано Не многим ведомое счастье. Лишь сохраните, я молю, Всю чистоту души прекрасной И взгляд на жизнь простой и ясный, Все то, за что я Вас люблю!

Бывают дни... В усталой и разбитой Душе моей огонь, под пеплом скрытый, Надежд, желаний вспыхнет... Снова, снова Больная грудь высоко подыматься, И трепетать, и чувствовать готова, И льются слёзы... С ними жаль расстаться, Так хороши и сладки эти слёзы, Так верится в несбыточные грёзы.

Есть старая песня, печальная песня одна, И под сводом небесным давно раздается она. И глупая старая песня — она надоела давно, В той песне печальной поется всегда про одно. Про то, как любили друг друга — человек и жена, Про то, как покорно ему предавалась она. Как часто дышала она тяжело-горячо, Головою склоняяся тихо к нему на плечо. И как божий мир им широк представлялся вдвоём, И как трудно им было расстаться потом. Как ему говорили: «Пускай тебя любит она - Вы не пара друг другу», а ей: «Ты чужая жена!» И как умирал он вдали изнурён, одинок, А она изнывала, как сорванный с корня цветок. Ту глупую песню я знаю давно наизусть, Но — услышу её — на душе безысходная грусть.

Не дай вам бог, дитя мое, узнать, Как тяжело любить такой любовью, Рыдать без слов, метаться, ощущать, Что кровь свинцом расплавленным, не кровью, Бежит по жилам, рваться, проклинать, Терзаться ночи, дни считать тревожно, Бояться встречи и ждать их жадно ждать; Беречься каждой мелочи ничтожной, Над пропастью бездонною стоять, И чувствовать, что надо погибать, И знать, что бегство больше невозможно.

О, говори хоть ты со мной, Подруга семиструнная! Душа полна такой тоской, А ночь такая лунная!

Тебя я жду, тебя я жду, Сестра харит, подруга граций; Ты мне сказала: «Я приду Под сень таинственных акаций».

Вечер душен, ветер воет, Воет пёс дворной; Сердце ноет, ноет, ноет, Словно зуб больной.

Вы рождены меня терзать - И речью ласково-холодной, И принужденностью свободной, И тем, что трудно вас понять, И тем, что жребий проклинать Я поневоле должен с вами, Затем что глупо мне молчать И тяжело играть словами. Вы рождены меня терзать, Зане друг другу мы чужие. И ничего, чего другие Не скажут вам, мне не сказать.

Благословение да будет над тобою, Хранительный покров святых небесных сил, Останься навсегда той чистою звездою, Которой луч мне мрак душевный осветил.

Пушкин — это наше всё.