Я не узник своего рассудка. Я сказал: Бог. Даже в спасенье нужна мне свобода: но как добиться её? Фривольные вкусы меня покинули. Нет больше нужды ни в божественной любви, ни в преданности. Я не жалею о веке чувствительных душ. Всё имеет смысл: и презрение, и милосердие, поэтому я оставляю за собою место на вершине ангельской лестницы здравого смысла. Что же касается прочного счастья, домашнего или нет... нет, не могу. Слишком я легкомыслен и слаб. <...> Я превращаюсь в старую деву: нет у меня смелости полюбить смерть!
Как матерой студент, неряшливо одет, Я за девчонками в тени каштанов томных Слежу. Им ясно всё. Смеясь, они в ответ Мне шлют украдкой взгляд, где тьма вещей нескромных.
— Уродлив Человек и грустен без предела; Невинность утеряв, в одежды прячет тело; Божественную грудь его покрыла грязь; Как идол на костре, страдает, тяготясь Оковами раба и узами обета! И после смерти он в обличии скелета Мечтает дальше жить, природу оскорбив! — А Женщина, что нам несла любви порыв И нежностью своей обожествляла глину; Та, что могла увлечь несчастного Мужчину К высотам за собой, чаруя и пьяня, Чтоб он восстал из тьмы, обрел красоты дня, Забыла навсегда умения гетеры! — И вот, хохочет мир над именем Венеры, Священным и благим — она ему смешна!
Вот отдых неяркий, без тоски и горячки, на кровати, а то на лужайке. Вот друг — ни пылкий, ни слабый. Друг. Вот милая — не мучительница и не мученица. Милая. Среда и соседи, что сами нашлись. Жизнь. — Так это разгадка? — Мечте стало зябко.
C’est un large buffet sculpté ; le chêne sombre, Très vieux, a pris cet air si bon des vieilles gens; Le buffet est ouvert, et verse dans son ombre Comme un flot de vin vieux, des parfums engageants;
Я забывал тогда изъяны… в пьедестале И сыпал рифмами, как зернами весной, А ночи проводил в отеле «Под луной», Где шелком юбок слух мне звезды щекотали.
Какие скучные кругом расселись люди, И, ноги протянув далеко за столом Зеленым, ждал, — как вдруг утешен был во всем, Когда, уставив ввысь громаднейшие груди,
C'est un trou de verdure où chante une rivière Accrochant follement aux herbes des haillons D'argent; où le soleil, de la montagne fière, Luit: c'est un petit val qui mousse de rayons.
Жизнь расцветает в труде — это старая истина; однако жизнь, принадлежащая мне, не очень весома, она взлетает и кружит вдалеке от активного действия, столь дорогого современному миру.
Я вернусь с железными мускулами, с темною кожей и яростными глазами: глядя на эту маску, меня сочтут за представителя сильной расы. У меня будет золото: я стану праздным и грубым. Женщины заботятся о свирепых калеках....
Серое хрустальное небо. Причудливый рисунок мостов: одни прямые, другие изогнуты, третьи опускаются или под углом приближаются к первым, и эти фигуры возобновляются в озаренных круговоротах канала, но все настолько легки и длинны, что берега, отягощенные куполами, оседают, становятся меньше. Одни из этих мостов до сих пор несут на себе лачуги. Другие служат опорой для мачт, и сигналов, и парапетов. Пересекаются звуки минорных аккордов, над берегами протянуты струны. Виднеется красная блуза, быть может, другие одежды и музыкальные инструменты. Что это? Народные песни, отрывки из великосветских концертов, остатки уличных гимнов? Вода — голубая и серая, широкая, словно пролив.
Мглой комната полна, и осторожно в ней Звучит шушуканье печальное детей. Две детских головы за занавеской белой, От грез отяжелев, склоняются несмело. Снаружи стайка птиц друг к другу зябко льнет, И крылья не влекут их в серый небосвод; Проходит Новый год со свитою туманной; Влача свой снежный плащ и улыбаясь странно, Он плачет и поет, охвачен дрожью он.
Зачем отверзлась нам лазурь немою бездной, Где звёзды в толчее родятся бесполезной? Когда бы, наконец, мы вознеслись туда, Увидели бы мы огромные стада Миров, спасаемых в пустыне безучастной Премудрым пастырем, который волей властной В эфире движет их, вверяя свой глагол Тому, кто верою сомненье поборол? Так, значит, мысль — не бред, и есть у мысли голос?