Борис Александрович Ручьёв

Тихо сгасли звезды-недотроги по ручьям, разбившим легкий лед. Зяблики спустились на дороги и совсем забыли про полет. Скоро вся окрестность похмелела, солнце становилось на ребро, и шатались сосны, по колено в снежной пене горных погребов. Закачалась речка, льды срезая, переправы руша, и на льду заметался, закружился заяц, зимогор, почуявший беду. Грудь разбил и окровавил губы и от боли лег, а из-за скал грозно выходили лесорубы, город мой дымил в крутые трубы, синим пеплом снег пересыпал.

О, зима! Ты спускаешься наземь Непреклонна, буйна и легка... Над землей, одичалой от грязи, Ты свои расстилаешь снега.

Осень заплывает рваною погодою...

Я считал себя ученым, кое-как науки знал, подрастающих девчонок вечерами провожал. Первым басом песни пел, целоваться не умел. Не нашел я в мире слова, от какого бродит кровь, — Александре Соловьевой описать свою любовь. Не ответил, как хотел, ей в глаза не поглядел. Говорил про легкий воздух, про медовый лунный свет, о больших и малых звездах, о скитаниях планет. Грел на сердце, не таю, думку тайную мою — думал: ахнет Александра, Александру удивлю, думал, скажет Александра: «Я за то тебя люблю!» Александра Соловьева, где ты видела такого? Подымал я к звездам руки, спотыкаясь о кусты, познавала ты науки и в глаза глядела ты. На четвертый вечер вдруг отказалась от наук...

Над землею птичьи стаи, птичьи свадьбы засвистали. Я шатаясь шел вперед от калиток до ворот. И лежала в реках мая, палисады окрыля, в тайных криках, как немая, оперенная земля, вся — в непряденом шелку, вся — в березовом соку.

Покачнулася хата на взгорье В камышовых ресницах озер, Утром ясным вишневые зори Вышивают на окнах узор. Под горою серебряной плавью Гладят волны озерный покров — Хорошо этим утром мне плавать Под налетами легких ветров. Пляшет солнце лучистым загаром, Льются степи узорным ковром, Бьются волны расплавленной гарью О борта отливным серебром.