Музыкант играл на скрипке — я в глаза ему глядел. Я не то чтоб любопытствовал — я по небу летел. Я не то чтобы от скуки — я надеялся понять, как умеют эти руки эти звуки извлекать из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил, из какой-то там фантазии, которой он служил? Да еще ведь надо пальцы знать, к чему прижать когда, чтоб во тьме не затерялась гордых звуков череда. Да еще ведь надо в душу к нам проникнуть и зажечь... А чего с ней церемониться? Чего ее беречь?
Война нас гнула и косила, Пришёл конец и ей самой. Четыре года мать без сына, Бери шинель, пошли домой! <...> А ты с закрытыми очами Спишь под фанерною звездой. Вставай, вставай, однополчанин, Бери шинель, пошли домой!
Вот музыка та, под которую мне хочется плакать и петь. Возьмите себе оратории, и дробь барабанов, и медь. Возьмите себе их в союзники легко, до скончания дней... Меня же оставьте с той музыкой: мы будем беседовать с ней.
Две жизни прожить не дано, два счастья — затея пустая, из двух выпадает одно, такая уж правда простая. Кому проиграет труба прощальные в небо мотивы, кому улыбнется судьба, и он улыбнется, счастливый.
Обиды наносят от слабости, от ничтожества; оскорбления — от злого умысла. Обиды наносят, чтобы хоть на вершок возвыситься самим, а оскорбляют, чтобы унизить тебя.
Дышит воздухом, дышит первой травой, камышом, пока он колышется, всякой песенкой, пока она слышится, тёплой женской ладонью над головой. Дышит, дышит — никак не надышится.