Стоун: Принес ли тебе облегчение арест? Дамер: Одной части меня несомненно, а другой нет. Это что-то вроде того, как… Я не думаю, что у меня раздвоение личности или что-то вроде этого, но это похоже на то, как… Одна часть тебя вроде бы радуется, а другая нет. Хотя то, что мне теперь не приходилось хранить в тайне такие ужасные вещи, как я делал это на протяжении многих лет, принесло облегчение. И я решил, что в этой ситуации лучшее, что я могу сделать, – рассказать миру о том, что я натворил. И я рад, что сейчас у меня нет ни от кого секретов.
Знаю, что мое пребывание в тюрьме будет мучительным, но я заслужил все это за то, что сделал. Спасибо, Ваша Честь, я готов к Вашему приговору и уверен, что он будет высшим. Я прошу, чтобы ко мне отнеслись без снисхождения.
У меня были нормальные дружеские отношения в школе, но после того, как я пристрастился к алкоголю..., начал пить... Я часто уединялся и много пил, и после этого у меня действительно не было никакой близкой дружбы. Я просто как бы жил в своей собственной выдуманной жизни, в мире фантазий.
— Джефф, ты помнишь свое ранее увлечение расчленением животных и опытами с ними? С чего это началось? — В девятом классе на уроках биологии мы проводили опыты над мелкими животными. Я взял останки одного из них домой и сохранил его скелет. Потом я начал подбирать трупы собак и кошек на дорогах. Я думал, что это будет неким увлекательным хобби, вроде таксидермии, но не стало, а превратилось в то, что Вы видите перед собой сейчас. Я не знаю, почему так получилось. Но могу сказать точно, что я очень хотел видеть, как эти животные выглядели изнутри.
— Почему каннибализм? — Это помогало мне чувствовать их частью себя. Кроме простого удовлетворения моего любопытства это давало мне ощущение того, что они часть меня, и вызывало у меня сексуальное удовлетворение.
Надеюсь, что я изменился. Я рад, что я в таком положении сейчас, в котором я не могу совершать эти вещи, очень рад, что это закончилось. Я могу сказать родственникам людей, которых я убил, все что угодно, но мои слова все равно покажутся им лживыми и пустыми. Не знаю, как я мог бы выразить все свое сожаление, раскаяние за те вещи, которые я сделал с их родными людьми... Я не могу найти нужные слова.
Я даже не знаю, есть ли у меня способность выражать нормальные эмоции или нет, потому что я давно не плакал. Я просто подавлял их так долго, что, возможно, я потерял их. По крайней мере, частично. Я не знаю.