Джеймс Олдридж

Уровень телевизионной рекламы, как правило, достаточно высок. Но она не оставляет ни малейшего сомнения в том, что ее приспосабливают к низшему общему духовному знаменателю, к наиболее примитивным, не привыкшим самостоятельно мыслить слоям общества.

Последний дюйм, который разделяет всех и вся, нелегко преодолеть, если не быть мастером своего дела.

Нет смысла перечислять эксцессы, до которых доходят наши кино и телевидение. Чуть какая-то «свобода» начинает приносить кинопромышленникам прибыль, как соперничающая кинокомпания тут же переходит за ее границы в расчете погреть руки на сенсации.

Продать — главная забота капитализма, а что и как продается зависит не столько от сил, управляющих рынком, сколько от того, кто контролирует данный товар и осуществляет его продажу.

Нашу современную жизнь во многом программируют потребительские товары — товары массового спроса. И все они лолжны быть нам проданы, то есть нас нужно убедить, что они нам необходимы.

Никогда ничего не бойся, когда ты один.

В нашей истории еще не было времени, когда насилие в такой мере господствовало бы в искусстве, в кино, на телевидении.

Одинокая личность, пусть даже и освобожденная, не представляет собой никакой угрозы. Буржуазия боится только личностей, объединившихся в социальную силу, а потому она сама принялась выкликать: «Да здравствует личность!» — и сама присоединилась к требованию личной сексуальной свободы, личной свободы в искусстве, личной свободы совести. Буржуазия взяла это движение под свое крылышко, ибо оно ведет к изоляции личности, к ослаблению ее как общественного фактора.

Сосредоточение на «свободе» личности привело к неизбежной и последовательной деградации в отношениях полов, в морали, политике и искусстве.

На последнем дюйме, отделявшем их от земли, он всё-таки потерял самообладание; им завладел страх, им завладела смерть, и он не мог больше ни говорить, ни кричать, ни плакать; он привалился к доске; в глазах его был страх за себя, страх перед этим последним головокружительным падением на землю, когда чёрная взлётная дорожка надвигается на тебя в облаке пыли. Он силился крикнуть: «Пора! Пора! Пора!» — но страх был слишком велик; в последний, смертный миг, который снова вернул его в забытьё, он ощутил, как слегка приподнялся нос самолёта, услышал громкий рёв ещё не заглохшего мотора, почувствовал, как, ударившись о землю колёсами, самолёт мягко подскочил в воздух, и настало томительное ожидание. Но вот хвост и колёса коснулись земли — это был последний дюйм. Ветер закружил самолёт, он забуксовал и описал на земле круг, а потом замер, и наступила тишина. Ах, какая тишина и какой покой! Он слышал их, чувствовал всем своим существом; он вдруг понял, что выживет, — он так боялся умереть и совсем не хотел сдаваться.