Когда рыба, которая ищет, где глубже, оказывается в мелководье, она умирает. Когда от богатых требуют выставлять богатство для народной инспекции — их лишают стимулов это богатство создавать. Когда капитал лишают возможности выбирать, где меньше рисков и налоговых потерь, он меньше производит и меньше вкладывает.
«Бухгалтер! Умеет только заначки на черный день создавать, — так прямо мне в глаза сказала одна известная депутатка. — И вообще финансисты в развитии ничего не понимают. Стратегию должны писать промышленники и технологи!». Хорошо еще, что не сантехники…
Без гуляющих по ночам толп, разгоряченных алкоголем, не представить себе ни Сохо, ни Кройцберг, ни Трайбеку в Нью-Йорке. Кому это не по нраву, живут в других местах. Не менее, а чаще более престижных и дорогих.
Это жизнь понарошку. В любой момент под рукой придуманный мир. В нем предсказуемо происходит то, что в собственной жизни произойти не может. Культ бегства из тюрьмы обыденности. Что ж за жизнь такая, от которой нужно все время бежать?
Люди легко платят за работу, сделанную абы как. Делают ее «по дружбе». Занимаются пролиферацией скотского отношения клиентов к подрядчикам или подрядчиков к их собственному бизнесу. Мир от этого становится не лучше, а хуже.
Дача, крыльцо, машина, подземный гараж, лифт, кабинет, машина, чужой подземный гараж, чужой кабинет, машина, крыльцо Белого дома или Администрации, снова чужой кабинет, снова машина, аэропорт, частный самолет и снова машина. Отель, машина, переговорная, машина, кабинет, машина, ресторан. Так и текла жизнь.
Он терпеть не мог вязнуть в мелочах. Его дело – прыгать с одной льдины на другую. А если льдина пошла трещинами, то он уже должен быть на следующей. Мелочи и трещины пусть дотирают подчиненные. Нельзя задерживаться, иначе уйдешь под воду. Надо бежать вперед.
Вторник прошел в разборке завалов в офисе, в звонках, совещаниях, в раздраженном выслушивании сотрудников с их проблемами и в ожидании встречи, отчего раздражение на сотрудников только росло. Сон о том, как он лишился банка и обрел свободу, давно забылся, Лида – тем более.
Удивительным был город Тамбов того времени, да и вся Тамбовщина с ее странной, во многом дикой культурой, то ли русской, то ли мордовской, а в чем-то и татарской. Любовь высшего сословия к старым русским традициям прекрасно уживалась с его любовью к западному вольнодумству, к культуре европейской.
Хотя девочки и мальчики купались в отдалении друг от друга, все купались в сорочках, осторожно, стараясь не занозить ноги, проходили по дощатому, нагретому солнцем помосту купален, спускались по ступенькам в воду. Затем в купальнях же переодевались, складывали мокрые сорочки и полотенца в короба, мужская и женская половина общества воссоединялись и так же медленно, с разговорами шли назад, к дому, ужинать.
В конце улицы возбужденная толпа опять что-то громила. Что еще в этом городе можно грабить? Все, что представляло какую-то ценность для оголодавшего, озверевшего люда, выползшего неизвестно откуда – Оля никогда не представляла, что в ее городе столько той самой черни, которая до революции выглядела нормальными людьми, что-то угрюмо, но мирно паявших и клепавших в мастерских на окраине, – все было давно разграблено.
Маму же Мэтью очень любил, хотя иногда она слишком напоминала ему бабушку героя книги про Свана: она тоже искала для него нечто такое, что научило бы находить «наслаждение не в достижении житейского благополучия и не в утолении тщеславия, а в чем-то другом». Но по-настоящему он любил только читать, смотреть на море и драться.