Город — это клетка, Вместилище голубок умерщвлённых И алчных ловчих. Если бы разверзлись Людские груди и распалась плоть, То там внутри открылось бы не сердце, А сморщенный, засохший чернослив. Здесь любят на ходу, на улицах, в пыли Гостиных и бульваров. Дольше дня Здесь не живут цветы. Где скромная краса, Где дева чистая, которая готова Скорее смерти вверить свою руку, Чем незнакомцу? Где живое сердце, Что выскочить стремится из груди? Где наслаждение в служенье даме? Где радость в робости? И тот блаженный миг, Когда приблизившись к порогу милой, Заплачешь вдруг от счастья, как дитя? Где взгляд, тот взгляд, что на лице девичьем Румянец в ярый пламень превращает?
Вот грудь моя, женщина, — бей! Пощадить её ты б не могла. Быть бы пошире ей, Чтоб и рана больше была! Хитрец, в груди этой странной Особенность знаю я: Чем глубже зияет рана, Тем лучше песня моя.
Оружья не сложивший, Я вновь готов сражаться За маленького принца, Его большое счастье! Он для меня подушка, И шпора, и корона… Подобно черным тучам, Когда пронзит их солнце И радужным соцветьем Их чернота займется, Мрак моего жилища, Пронзенный шпагой принца, Лилово-алым светом Мгновенно озарится... <...> Смерть за тебя приму я Как высшую награду… Для маленького принца Затеян этот праздник.
... А на земле печали, Засеянной горючими слезами, Лишь древо слёз и вырастет. Вина - Мать наказанья. Наша жизнь не кубок Волшебный, что по прихоти судьбы Несчастным желчь подносит, а счастливым Токай кипучий. Жизнь — кусок вселенной, Она мотив в симфонии единой.
Земля подобна цирку в Древнем Риме. У каждой колыбели на стене Невидимый доспех ждет человека. Пороки там сверкают, как кинжалы, И ранят тех, кто в руки их возьмет. И, как стальные чистые щиты, Блистают добродетели. Арена, Огромная арена наша жизнь, А люди — гладиаторы-рабы. И те народы и цари, что выше, Могущественней нас, взирают молча На смертный бой, который мы ведем. Они глядят на нас. Тому, кто в схватке Опустят щит и в сторону отбросит Иль о пощаде взмолится и грудь Трусливую и рабскую подставит Услужливо под вражеский клинок, Тому неумолимые весталки С высоких каменных своих скамей Объявят приговор: «Pollice verso!» И нож вонзится в грудь до рукоятки И слабого бойца прибьет к арене.
Хотят, о скорбь моя, чтоб я совлёк С тебя покров природной красоты, Чтобы подстриг я чувства, как кусты, И плакал только в кружевной платок. <...> Душа не делит сцену и кулисы, Румянами не скрашивает грусть И, падая, не помнит о прическе.