Керен Климовски

У окна, я сладострастно наблюдаю за дождем и сообщаю о передвиженьях солнца; - иногда оно, как флюгер, меняет направление полета птиц и ветра, иногда ему не удается расколоть тонкую зарю. Едва звучит мой голос, доносится издалека, путем великих вод.

Творчество для меня не самоцель, а попытка понять саму себя, рассказать о том, что для меня важно, ценно, поделиться тем, что считаю прекрасным или ужасным. Конечно, это все оттого, что мой мир очень зыбкий и ненадежный – с пяти лет. Нельзя полагаться на вещи, на страны, даже на континенты. Остаются люди, собеседники: поэтому любой монолог – это диалог! И это – главное.

Осторожно шагаю по краю, играя, смеясь, озираюсь с опаской: не дышит ли кто в затылок? Снятся волки и яблоки — значит, теряется связь между тем чего быть не могло и тем, что забыла. Все выходит из строя в старом доме, где я живу: интернет, телефон, компьютер — и близоруко верю снам, которые сбудутся наяву, если явь так похожа на сон, и вхожу без стука в эту осень. С отоплением снова сбой: руки мерзнут так, что сплошь — опечатки напоминают о том, что я не с тобой, и о том, что нужно пойти и купить перчатки.

Воздух сладкий, рассыпчато-рисовый: это небо напудрилось после дождя. Можно за тучи, как за кулисы, зайти дебютанткой актрисой, мимо занавеса проходя. И потрогать небрежно, без интереса воздух, который изъела моль, и сказать: «Я буду играть не по пьесе и сама выберу роль!»

Когда тебе шестнадцать, море – это отдельная история, оно ласкает тебя, каждый раз заново подтверждая ту жизнь, которая пульсирует в тебе так отчаянно, что иногда трогаешь запястье губами и считаешь: сколько раз в минуту, сколько раз в десять секунд, неужели вот это оно и есть оно самое – моя жизнь? Знакомое с детства ощущение: в этих синих венах за бледной, почти прозрачной моей кожей, на которую так трудно ложится загар, таится смерть, отсюда это: вскрыть вены, значит, в венах смерть, но тут же рядом и жизнь – неутомимый пульс, часы жизни, которые заведены и хорошо идут, но никто не знает, когда остановятся, значит, жизнь и смерть живут совсем рядом в нашем теле.

Может, из хлеба сделано небо, а солнце — головка сыра? Может, поэтому так не хотим уходить из этого мира? Слишком вкусной и соблазнительной кажется жизнь.

И ничего почти не изменилось разве что квартира и календарь недели, включая пятницу, и ежедневные звонки без слов, но люди пьют, как одержимые пожаром, внезапно словно в неисправном фильме дороги переходят в сумасшедшем ритме, бегут меж насыпей песка, осколков тротуара, и равновесие теряя, падают плашмя на тень от тела, поглощающую деревянный мостик и землю, что изрыта.

Не закрывайтесь от молитв ладонями, когда они застигнут вас врасплох. Не сомневайтесь, что бессмертие дано нам И каждый, кто любим, немножко Бог.

Мысли о лете копошатся в траве, как жуки, и сверкают на солнце гладкими брюшками, и чернеют маслинами там, где куски золотистого сыра ложатся на свежие сушки. Но заглянет в окно вьюжный рой белоснежных шмелей, и зима предъявит права — строго и ясно, и я стану мудрей и, возможно, ещё смелей и скажу: «Приходи, одиночество, я согласна».

Яблочный привкус во рту – это привкус свободы. Стаи осенних листьев летят на юг. Деревья раздеты по самой последней моде – лишь у чопорных елей на лице легкий испуг. Теплый туман размывает четкие линии наших судеб и лиц и удачно скрывает от всех, что усталое небо захотело быть вечно синим и потому – заложником держит снег.