Кирилл Константинович Алексеев

Он подумал, что, пожалуй, настоящий ад наверняка должен быть именно таким — сгусток тьмы с притаившимся в ней монстром. И грешник обречен вечность идти по темному лесу, каждый миг ожидая услышать рядом утробный рев чудовища.

Аристотель, сидя на золотистом песочке на берегу Эгейского моря, формулировал законы логики для нормальных людей. И нормальные люди за долгие века привыкли к тому, что мысли и поступки отлично вписываются в прокрустово ложе этих законов. Но стоит послушать шизофреника, и ты понимаешь, что существует иная логика. Логика, лежащая в какой — то перпендикулярной плоскости. Недоступная обычному человеку. Но, тем не менее, она существует и подчиняется своим законам. А что самое смешное — тот, кто мыслит в такой системе координат, чувствует себя весьма неплохо.

Все из-за сна. Приснившийся кошмар пытается пролезть в реальность. Или ты сам из реальности ныряешь в этот кошмар.

Зло... Люди для него — всего лишь мухи, трепыхающиеся в липкой паутине ночного кошмара. Оно знает: все, что когда — то ело, само должно быть съедено.

Видимо, таково свойство человеческой природы — если тебе плохо, сделай плохо и другому, возможно ненадолго полегчает.

Вся проблема в том, что тьма может скрывать и чудовищ.

Витя много раз повторял, что человек очень часто видит не то, что есть на самом деле, а то, что хочет видеть.

«Мы все здесь сходим с ума, — отстранено подумал он. — Оказывается, безумие — это заразная болезнь, вроде гриппа. Теперь и я подхватил этот вирус».

Загорись их изба, все просто следили бы за тем, чтобы огонь не перекинулся на соседние дома. Но никто и пальцем бы не пошевелил, чтобы потушить пожар. Это нормально. Как показывает история, человечество вообще предпочитает такие взаимоотношения. Просто стоять в сторонке и смотреть...

Как все мужчины, он выдавал желаемое за действительное и даже не пытался покопаться в ящичке отношений — а нет ли там второго дна. Для него все было просто и ясно.

... То, что когда-то ело, само должно быть съедено.

Странно, что люди так тянутся к свету, — мелькнуло в голове. — Свет позволяет видеть все дерьмо этого мира. Темнота щадит чувства. Во всяком случае эстетические. Ни уродства, ни испачканной зеленой дрянью обивки, ни обглоданных трупов она не показывает. Заботливо скрывает подобную мерзость. Показывает свет — великий правдолюбец. Стоит ли так уж радоваться этому факту? Не знаю, не знаю.

Аутоагрессия. Агрессия, направленная на самого себя.

В кино герои никогда не испытывают страха. Он никогда не копошится прохладной скользкой дрянью в их кишках. Бравые парни отпускают пару шуток, обещают красотке скоро вернуться и выходят в темноту, насвистывая рок-н-ролл. В жизни такому героизму места нет. В реальной жизни не будет следующего дубля, если недостаточно ловко увернешься от бутафорского топора или ножа с уплывающим в рукоятку лезвием.

Все мы герои, пока валяемся на любимом диване. А стоит вляпаться в какую-нибудь историю, от этого диванного героизма и следа не остается.

Вот это как раз было хуже всего — знать, что никогда не боялся, да и бояться, собственно, нечего, но в то же время чувствовать, как каменеют мышцы спины, а кишки сами собой завязываются в причудливые ледяные узлы. Самый мерзкий вид страха — страх беспричинный. И вовсе не потому, что неизвестность пугает, хотя и это тоже есть, кто же спорит. Но главное — ты даже не можешь признать его права на существование, не можешь дать ему имя. И приходится делать вид, что ничего не случилось, чувствуя за спиной дыхание безымянного чудовища. Самое сложное — делать вид, что все в порядке...