Кот Басё (Светлана Лаврентьева)

Переломы зимы заживут к весне, перестанут болеть на дожди и ветер. Я люблю тебя там, где растаял снег, за который мы оба с тобой в ответе. Я люблю тебя там, за порогом всех городов, проспектов, безликих зданий, я люблю тебя там, где ложится степь под шаги идущего. Мы устали от холодных улиц, застывших лиц, неслучайных встреч по случайным датам, эмигранты, живущие без земли, на которой создали их когда-то. Нас сломали. Становится все ясней, предрассветный воздух, светлея, стынет. Переломы зимы заживут к весне. Мы проснемся свободными и святыми.

Мы опять не имеем ни шансов, ни прав – только выкрутить пробки и стать потемнее. Почему тебя нет ни online, ни in love, если я без тебя засыпать не умею? Позвони, расскажи мне забавную чушь – про невежливый ветер и злые трамваи, я тебя продышу, проживу, промолчу, я тебя удержу до рассвета словами – где-то в снах, от которых всего лишь черта остается под утро на смятой подушке... Иногда ты умеешь меня не читать. Иногда я пытаюсь об этом не слушать. Иногда нас разводят по разным углам, как детей, что уже напроказили слишком... А сегодня – сидеть без назойливых ламп, просто ждать, когда ты наконец позвонишь мне, в темноте вспоминать, как звучат голоса, как от счастья и нежности пальцы немеют... Я б сама позвонила, чтоб это сказать, но ты помнишь – ни шансов, ни прав не имею.

Ты сегодня летала над городом так, что снег, не растаявший между домами, в тени, в тиши, исчезал от улыбки твоей, от того, что ей этот март по праву рожденья принадлежит. Ты сегодня вступала в права, ты была права... Небо стало таким огромным, таким святым... А тебе солнце золотом вышило рукава, чтобы мир обнимая, его согревала ты... Я хожу и вдыхаю запах тебя – кругом: в непроснувшейся зелени, в криках знакомых птиц. Год замкнулся, и мне наконец-то с тобой легко принимать нам двоим предначертанные пути.

Теряющий счастье боится счастливых.

Давай загадаем желание сбыться, встретиться, где-то столкнуться лбами, в списке попасть на одну страницу, к одной иконе прильнуть губами, давай почувствуем это «вместе», нутром, молекулой миокарда, давай случайно — в пролетах лестниц, на полке старенького плацкарта, на фотокарточке летних улиц из «полароида» иностранца; давай загадаем, чтоб нас вернули — и наконец-то начнем сбываться!

Любовь моя не думает о высоком, поскольку она действительно высоко.

Ищи меня...

Ноябрь — почти имбирь. Я не люблю имбирь. Я не люблю корицу и сладкий ванильный дух. Я не хочу решать to be или not to be. Я не умею выбрать только одно из двух. Рынки полны хурмой. Я не люблю хурму. Я не люблю дожди, золото и сквозняк. Я проживу без них. Только вот не пойму, Как без того прожить, что не любить нельзя. Как без тебя прожить. Кем без тебя прожить. С кем без тебя прожить, если нельзя с тобой. Осень ввела режим, строгий такой режим, Осень ввела войска, правила и конвой. Птицы ушли на юг. Рыбы зарылись в ил. Осень ввела войска. Осень взвела курок. Мне не хватает слов. Мне не хватает сил. Это чужая ты. Это чужой порог. Дальше уже нельзя, дальше твое тепло. Я не могу войти. Я не хочу на чай. Слышишь, они идут — каплями за стеклом. Скоро меня найдут. Здесь комендантский час. Запах — протяжный стон, даже дышу с трудом, Вязкий густой туман держит дверной проем.

Приезжай, пожалуйста, приезжай, ключ к свободе – четыре часа пути. Ты одна умеешь меня держать, часовой механизм запускать в груди. Говорить с тобой, проникать в слова, начинать дышать под твоей рукой. Приезжай смеяться и целовать, приезжай стремительно и легко. Не сестра, не мать, не жена, не боль – ни одна из тех, кто не спит в ночи. Приезжай, мой голубоглазый бог, это сердце не так без тебя стучит. Я иду по городу – август тих, звезды льются в ладони фонарных чаш. Ждать рассвета, переплетать пути. И встречать.

Я ничего не вижу, кроме этого чёртова колеса, Вот оно поднимается, где-то под ним — леса, Благотаные райские кущи, живой ручей. Там я стал бы желанным, лучшим, а здесь — ничей. Ты прошел полкруга и был таков, и каждый таков, как ты, Потому что нет вечной жизни и дураков, никогда не боящихся высоты, Потому что там, куда поднимается неумолимое колесо, Кровь холодеет и останавливается, превращаясь в небесный сок. Говорят, ад находится под землей — ты не верь им, они не знают, что говорят, Ад — это тысячи метров над нами, где птицы небесные не парят. Десять секунд до встречи с ним... восемь, быстрее... семь... Те, кто оставил землю, поднимаются на чёртовом колесе. Оно стоит на вершине мира, над раем земным и небесным дном. Я боюсь высоты, но я знаю — туда придется идти одной. И когда ты подводишь меня к турникету, выпуская билет из рук, Я почти привыкаю к этому, начиная девятый круг.

Он приходит каждые сорок дней, открывает двери своим ключом, обнимает меня и молчит о ней так, что мысли пронизывают плечо. И я чувствую, как начинает ныть в подреберье, как спазм проникает вглубь, расходясь по сосудам, как будто нить догоняет упущенную иглу. Он молчит, улыбаясь, в Его глазах я читаю проклятое слово: долг. Он авансом её для меня писал, и теперь мне оплачивать каждый слог, каждый день, проведенный в её тепле, каждый шаг по запретным её мирам...

Это худшее из одиночеств — сидеть в толпе, слушать, как люди лгут тебе нараспев, улыбаются — прорезь маски, провал зрачка, послушнее скрипки, ласковее смычка. У мудрости в этом возрасте чуткий слух. В поющей паре фальшивит один из двух. Зерно отделять от плевел, держать в руках. И овцы сыты, и волки на поводках. Различать все оттенки цвета, слова, глаза, помнить лгущую паству по голосам, скрывать от других свою нутряную боль. Быть одиноким так, как бывает Бог.

Я любила тебя любовью больной, как Бог, изнывающий от нежности по ночам. Невозможная женщина, дай мне хотя бы боль. И мне будет, о чем молчать.

Болеть любовью, смотреть загадочно – увольте, каждый давно привит. У нас сердечная недостаточность, нехватка опиума в крови. Давай же, доктор, введи нам острое, налей целительное со льдом. Нет, не любовью болеют взрослые, любовь – об этом, а мы — о том. О том, как душно бывает вечером, как жмут привычные этажи, и нет любви, и спасаться нечем, но в ключичной венке вскипает жизнь. О том, как голос звенит серебряный, она смеется – сойти с ума, плутая улицами, деревьями, не возвращаясь в свои дома. О том, как крепко, в одно касание, всегда сливаешься с ней в ночи. Мы все диагнозы знаем сами, но спасибо, доктор, что ты молчишь. Болеть любовью – пустое, детское, стихами кашляешь, чуток сон. У нас с ней нежность такая резкая, часы до встречи стучат в висок. Давай же, доктор, оставь теорию, забудь бессмысленную латынь. Болеть любовью, войти в историю, гореть в агонии и остыть. Любовь безумствует лихорадочно, скоропостижен ее конец.

Тонкие ткани, острые грани, море — живая ртуть. Слово умеет так тонко ранить, что ядом горчит во рту. Смелость ли, дерзость, такая пропасть — впору в неё шагнуть. Вот, посмотри, умирает робость оставить меня одну. Вот, посмотри, созревает смелость тебе говорить: «иди». Души как души, а это тело, и телу не запретить. Низменны страсти, низки пороги, прост поворот ключа. Если мы будем тревожить многих — научимся отличать. Небо от фальши, огонь от лести, космос от суеты. Мы навсегда остаемся вместе, ибо всегда просты, мы первородны, едины, вечны где-то в других мирах. Мы знаем, что истина — этот вечер, а все, что за ним — игра. Тонкие ткани, острые грани, море — металл луны. Слово умеет так больно ранить, поэтому мы должны быть осторожны — отмерить дозу, выждать условный час. Слово по капле идет подкожно и разделяет нас. Однажды мы встанем в чужих рассказах, с кем-то из прошлых снов. Мы не теряем ни страх, ни разум, не рушим своих основ. Просто приходит пора открыться тем, кто стучал в окно.

Мне не больно, мама, я тяжелый металл, я живая ртуть, под ребром острие клинка и свинец во рту, я армирован, закален, заключен в слова, не найдется того, кто сможет меня ковать. Мне не больно, родная, нечему тут болеть. Потому что любовь проходит по мне, как плеть, но ни шрама не оставляет, я жив и цел, я в улыбке, застывающей на лице. Я и в голосе, мама, мой голос тебе знаком. Металлической ноткой, обманчивым холодком, он звенит стрелой, вонзается в каждый нерв…