– Не слишком ли многих ты приручила, Рыжик? – спрашиваю я. В вопросе только нежность, я понимаю её слишком хорошо. Я понимаю, каково это – не приручать, если ты любишь, когда любят тебя, если обретаешь младших братьев, за которых ты в ответе до конца своих дней, если превращаешься в чайку, пишешь незрячему любовные письма на стенах, письма, которые он никогда не прочтёт. Если, несмотря на твою уверенность в собственном уродстве, кто-то умудряется влюбиться в тебя… если подбираешь бездомных собак и кошек и выпавших из гнёзд птенцов, если разжигаешь костры для тех, кто вовсе об этом не просил… Они смотрит на меня и тут же отводит взгляд. Потому что и я – один из тех, кто давно приручен. Счастье, что не беспомощный, не безнадёжно влюблённый, не нуждающийся в присмотре, даже сумевший чуть-чуть Рыжую перерасти, но всё равно один из них, нас – тех, кто навеки под её ободранным чаячьим крылом.
Все берут. Но ты особенно. Ты жадный, Слепой. Ты берёшь, как вор, и это сразу же заметно. Иногда мне кажется, что ты кормишься нашими мыслями, что самого тебя нет, а есть только то, что ты забрал у нас, и это украденное… оно ходит среди нас, разговаривает и принюхивается, и делает вид, что ничем не отличается от любого другого. Иногда я чувствую, как пустею от твоего присутствия, иногда я слышу свои слова от тебя, слова, которых при тебе не произносил. Логи называют тебя оборотнем. Говорят, что ты воруешь чужие сны. Над этим принято смеяться, как над всеми их глупостями, но это правда, я это знаю давно. А ещё я знаю, что ты подделка. Наши осколки, собранные в единое целое.
– А как это, когда смотришь чужие сны? Слепой задумывается. Как? Печально. Мучительно. Сны никогда не расскажут о чём-то, что по-настоящему интересует. Ни один предмет не есть то, что он есть в чьём-то сне. Всё слишком зыбко, превращения слишком быстры, присмотревшись к любому лицу, потеряешь его. Лишь по крохам, по еле заметному сходству, пройдя по знакомым следам через множество снов, можно сложить картину мира. Можно даже попытаться найти там себя. С какого-то дня собственное лицо, как белая бумажная маска, станет встречаться всё чаще и чаще, пока однажды ты не заглянешь себе в глаза и не удивишься их прозрачности. «А я красивый!» – подумаешь ты с восторгом, твоё самодовольство станет заметно окружающим и ещё больше отвратит их от тебя, но тебе это будет безразлично. Ты проживёшь некоторое время счастливым, и даже начнёшь изредка причёсываться, до следующей встречи с самим собой, на которой глаза у тебя будут белёсыми и мёртвыми, как у варёной рыбы, а лицо покрыто мерзкими прыщами. Это приведёт тебя в ужас. Ты завесишь лицо волосами, спрячешь глаза под тёмные очки и заживёшь изгоем, веря в то, что слишком отвратителен, чтобы приближаться к людям. До следующей встречи во сне, где глаз у тебя не будет вовсе. Ты обозлишься на тех, кто видел тебя безглазым и страшным, и перестанешь посещать их сны, пока однажды не поймёшь, что всё обман, как твоё лицо – в любом сне любого чужого, и только одно имеет значение: что ты узнал, какими бывают сновидцы, когда их рядом с собой нет.
Дни пошли, как туго натянутые струны. Каждый следующий – туже и звонче предыдущего. Я ощущаю себя сидящим на такой струне, в ожидании, пока она лопнет. Когда это случится, меня забросит далеко-далеко, то есть намного дальше, чем можно представить, хотя при этом я останусь там же, где был. Ожидание – вещь неприятная, особенно усугубленное жарой. Небо – пронзительно голубое, и до самых спасительных ночей я нервничаю в его присутствии. Иногда мне кажется, что с такого неба должны сыпаться дохлые птицы. Переломанные и потерявшие цвет. Иногда мне даже мерещится их запах, и кажется, если как следует поискать, где-нибудь всплывёт протухший воробей.