Михаил Шолохов

Каждый дурак по-своему с ума сходит.

В сущности, человеку надо очень немного, чтобы он был счастлив.

Слепой сказал: «Посмотрим».

Какие же это плечи нашим женщинам и детишкам надо было иметь, чтобы под такой тяжестью не согнуться? А вот не согнулись, выстояли!

Травой зарастают могилы, — давностью зарастает боль. Ветер зализал следы ушедших, — время залижет и кровяную боль, и память тех, кто не дождался родимых и не дождётся, потому что коротка человеческая жизнь и не много всем нам суждено истоптать травы...

Побеждает только тот, кто твердо знает, за что он сражается, и верит в свое дело.

Умная у тебя голова, да дураку досталась.

Жизнь заставит разобраться, и не только заставит, но и силком толкнет на какую-нибудь сторону.

В ладной фигуре ее и в лице была та гаснущая, ущербная красота, которой неярко светится женщина, прожившая тридцатую осень. Но в насмешливых холодноватых глазах, в движениях она еще хранила нерастраченный запас молодости. Лицо ее с мягкими, привлекательными в своей неправильности чертами было, пожалуй, самое заурядное. Лишь один контраст резко бросался в глаза: тонкие смугло красные растрескавшиеся, жаркие губы. Она охотно смеялась, но в улыбке ее сквозило что-то заученное.

Она меня истощает. Я опустошен физически и напоминаю голый подсолнечный стебель. Это не баба, а огонь с дымом.

Мои невыплаканные слезы, видно, на сердце высохли. Может, поэтому оно так и болит?

– А на что я тебе? – А на всю жизнь...

Видали вы когда-нибудь глаза, словно присыпанные пеплом, наполненные такой неизбывной смертной тоской, что в них трудно смотреть?

Молодое счастье всегда незряче...

— Я тебе противен после всего этого, правда? — Это было испытание. — Чему? Выдержке? — Нет, чувству.

Как пахнут волосы у этих детишек! Солнцем, травою, теплой подушкой и еще чем-то бесконечно родным. И сами они — эта плоть от плоти его, — как крохотные степные птицы…