Николай Николаевич Асеев

Мне кажется, что власть и почести — вода солёная морская: чем дольше пить, тем больше хочется, а жажда всё не отпускает.

Вот и кончается лето, яростно рдеют цветы, меньше становится света, ближе приход темноты.

Насилье родит насилье, и ложь умножает ложь; когда нас берут за горло, естественно взяться за нож.

Маяковский убеждал Есенина: — Бросьте вы ваших Орешиных и Клычковых! Что вы эту глину на ногах тащите? — Я глину, а вы — чугун и железо! Из глины человек создан, а из чугуна что? — А из чугуна памятники! …Разговор происходил незадолго до смерти Есенина.

Разговор шел об участии Есенина в «Лефе». Тот с места в карьер запросил вхождения группой. Маяковский, полусмеясь, полусердясь, возразил, что «это сниматься, оканчивая школу, хорошо группой». Есенину это не идет. — A y вас же есть группа? — вопрошал Есенин. — У нас не группа; у нас вся планета! На планету Есенин соглашался. И вообще не очень-то отстаивал групповое вхождение.

Я не могу без тебя жить! Мне и в дожди без тебя – сушь, Мне и в жару без тебя – стыть. Мне без тебя и Москва – глушь.

Вещи — для всего народа, строки — на размер страны, вровень звездам небосвода, в разворот морской волны.

Почему ж ты, Испания, в небо смотрела, когда Гарсиа Лорку увели для расстрела? Андалузия знала и Валенсия знала, Что ж земля под ногами убийц не стонала?! Что ж вы руки скрестили и губы вы сжали, когда песню родную на смерть провожали?!

Увели не к стене его, не на площадь, — увели, обманув, к апельсиновой роще. Шел он гордо, срывая в пути апельсины и бросая с размаху в пруды и трясины; <...> Будто с неба срывал и кидал он планеты, так всегда перед смертью поступают поэты. <...> А жандармы сидели, лимонад попивая и слова его песен про себя напевая.