Ольга Грушина

Искусство – это не общность целей и не благородная миссия. Это выражение души художника, его индивидуальности, его титанического стремления возвыситься над обыденностью, сказать новое слово, извлечь неожиданный, загадочный, яркий самородок из-под смутных наслоений нашего бытия, заметить бесконечное в повседневном – настоящее искусство снисходит на нас как счастливое откровение, воспламеняет всё наше существо!

Люди подвергают сомнению существование Рублёва, — равно как и Шекспира, между прочим, — по той простой причине, что заурядный ум вроде нашего не может представить гения такого масштаба… нам спокойнее разделить этого гиганта на ряд пусть даже крупных, но хоть сколько-нибудь постижимых фигур. Невзирая на то, что нас самих это делает пигмеями, я придерживаюсь твёрдого убеждения, что титаны существовали на самом деле.

Близость к сцене обнажает потные усилия танца, лишая его волшебной иллюзии.

Живопись в отличие от литературы была искусством трагической судьбы: её нельзя было ни размножить в предрассветный час на дребезжащей пишущей машинке, ни перевезти через границу, зашитой в подкладку пиджака, ни отправить на вечное хранение, невесомую и безудержную в тёмный надёжный тайник чьей-нибудь памяти. Живопись была навсегда привязана к земному, вещественному: к холсту и мольберту, кистям и краскам, даже к стенам; а по большому счёту – к месту и времени: именно место и время предрекали ей либо бессмертие, либо гибель.

Все люди время от времени слегка редактируют своё прошлое, чтобы удержаться на плаву.

В этот день престиж любого из гостей наглядно измерялся степенью близости к заветному кругу, и все присутствующие исподволь с пиететом придвигались ближе и ближе, образуя почтительные тёмные волны дорогих костюмов и вечерних туалетов, увенчанные белой пеной крахмальных сорочек и обнажённых плеч.

Единственный способ не дать подрезать себе крылья – не отращивать крылья вовсе.