Оливия Мэннинг

Большие нации помышляют только о власти. Им и дела нет до тех, кто пострадает от этой войны.

— Наша жизнь ограничена, что с этим ни делай. Она в любом случае окончится смертью. — Все эти религиозные концепции, — сказал Гай, — нужны только для того, чтобы бедняки оставались бедными, а богачи — богатыми. Воздушные замки. «Прими то, что дано Господом». Вечность меня не интересует. Наша ответственность существует здесь и сейчас.

Тут все посходили с ума из-за телефонов. Их не так давно провели. Женщинам нечем заняться, и они звонят незнакомым людям и кокетничают. Мне не раз так звонили.

— Он же совершенно невыносим. Почему ты позволяешь ему так разговаривать? Гай рассмеялся. — Милая, он же просто жалок .— Жалок? С таким самомнением? — Самомнение и делает его жалким. Разве не видишь?

В Польше он впервые влюбился. — Удивительно думать о том, что когда-то казалось важным, — сказал он. — Помню один вечер в Варшаве… Мы стояли под фонарем, и я поворачивал лицо этой девушки, глядя, как играют на нем тени и свет. В тот момент это казалось невероятно значительным. Не знаю почему. Сейчас это было бы совершенно неважно.

Беда с предубеждениями в том, что они зачастую небезосновательны…

Жизнь — вот величайшее благо. Надо ее сберечь.

Человека определяют обстоятельства. Если хочешь изменить его — измени его обстоятельства.

Мне нравятся стервы. Всегда знаешь, чего от них ждать.

— Странный он человек, — сказала она. — Такой нетерпеливый и тщеславный — что за этим кроется? Чем он там занят наедине с собой? В нем чувствуется какая-то тайна. — Живет своей жизнью, как и все мы, — ответил Гай. — Тебе-то какое дело? — Это естественный интерес. — Что же интересного в частной жизни окружающих? Нам должно быть довольно того, что они сами хотят нам показать. — Мне это интересно. Тебя занимают идеи, меня — люди. Если бы ты больше интересовался людьми, то меньше бы их любил.

— Меня всегда тянет к стервам, а они дурно со мной обращаются. — А как же ваша невеста? Он пожал плечами. — Она хорошая девушка, но ничего во мне не затрагивает. С ней не за что сражаться. Очень мягкотелая. Я, впрочем, тоже.

Она [война] стала фоновым шумом, о котором вспомнят, только когда он утихнет.

— Он оставил попытки, поскольку зачем быть второсортным автором? Если не получается стать великим — как Толстой, Флобер или Стендаль, — зачем вообще быть писателем? Сбитая с толку, Гарриет неуверенно сказала: — Если бы все так думали, нам было бы нечего читать. — А что у нас есть сейчас? Бóльшая часть книг — ерунда. Лично я читаю только детективы.

…Свобода — это осознанная необходимость и нет иного богатства, кроме жизни. Если понять это, понимаешь вообще всё.