У дверей стояла женщина в черной косынке и держала коробки с париками. — Ханеле! Ты хочешь меня опозорить? Чтобы весь свет судачил обо мне? — проговорил отец. Невеста не отвечала. — Что ты на меня уставилась? Почему Гнендл, дочери Фрейндл, пристало носить парик, а дочери Мойши Гройса не пристало? — А ведь у той, пожалуй, больше, чем у тебя, причин капризничать, она ученее тебя и приданого за ней больше, — помогла мать. Невеста молчала по-прежнему. — Дочка! Подумай, сколько денег и крови нам стоило, покуда бог помог дождаться радости, а теперь ты хочешь омрачить нам торжество? Побойся бога, что же творится с тобой? Ведь нас анафеме предадут! Жених пешком домой удерет…
Проснувшись утром, она взглянула в зеркало, висевшее против ее кровати. Ее охватил ужас, ей казалось, что она сошла с ума и лежит в больнице… — На столике, рядом с кроватью, лежали мертвые косы. Душа, что жила в этих косах, когда они росли на голове, теперь была мертва, и косы напоминали о смерти…
Свекровь принимается расплетать косы молодой. Ханеле не дается и падает к матери на грудь: — Не могу я, мамочка! Сердце не дозволяет, родная моя! — О боге вспомни, дочь моя! — упрашивает мать. — В огненных реках на том свете варят за это, раскаленными щипцами выдирают патлы распутниц, носящих свои волосы после свадьбы!
Ханеле взяла в руку прядь волос. Черной шелковой волной они струились между пальцев. Снова и снова приходила в голову мысль, что вот эти волосы, которые вместе с ней росли, вместе с ней жили, сейчас обрежут, и никогда, никогда больше у нее своих волос не будет… Она обречена носить чужие волосы, которые росли на чужой голове… И кто знает, жива ли бывшая обладательница этих волос или давным-давно уже гниет в могиле… Еще, чего доброго, явится ночью и станет требовать замогильным голосом: «Отдай мои волосы! Отдай!..»