Как мечется сердце. И боль глубока. Я чувствую каждый удар. Дыхание смерти почти у виска. Бросает из холода в жар. Сжимается сердце в прохладной горсти уже замедляя свой стук. Зачем же ты снова уходишь? Прости мне этот невольный испуг. Мне воздухом этим так трудно дышать - я мучаюсь каждым глотком, а ты, дорогая, и впрямь хороша, и рядом с тобою легко.
За то судьбе скажи спасибо, что в карте жизни всех названий уже не различаешь, ибо бумага вытерлась до ткани, до полотна, до основанья, до непрочтенья, до зиянья, читай — до дыр на самых сгибах.
Посмотри, как любуются солнце, и ветер, и снег. Вот идёт вдоль канала счастливый смешной человек, улыбается встречным, рифмует дома на ходу так легко и беспечно. В каком это было году?
Всплываешь утром из глубин ещё в присосках сна - полусадко, полудельфин, поднявшийся со дна, и не раздавлен, и не смят, а полупотрясён, что невозможно вновь назад вернуться в этот сон, где стало равным средь теней твоё земное я. Но всё реальней, всё прочней мембрана бытия.
Даже найдя просвет, нишу, живой пробел, где конкурентов нет, много ли ты преуспел, время тараня лбом, чтоб изменить расклад, действуя наобум, двигаясь наугад?
Сколько же можно напрасно служить этой дурацкой системе? Я не желаю ни правды, ни лжи, ибо над нами над всеми самое время взлететь топору - слишком уж верили слову, ибо не кончится все по добру, в этой стране, по здорову.
Не плачь. И слёзы оботри в преддверье стужи. На всё, что знаешь изнутри, взгляни снаружи. Никто нигде и никогда не ставил точку. Слоится воздуха слюда, и оболочка сползает, больше не нужна, как слой хитина. Ведь лишь душа обнажена, лишь сердцевина.