Если продолжать интеллектуальный разговор, то здесь такая сложная комбинация, а Россия выбирает здесь позицию традиционно Древнего Китая. Мы как раз тихо-аккуратно смотрим на драку. И у нас здесь идеальная ситуация. Кто бы ни победил — мы в выигрыше.
Николай Злобин: А я никогда и не скрывал своей позиции. Политика — это двойные и тройные стандарты. Чем больше стандартов в политике, тем она успешнее. Владимир Соловьев: Забавно. При этом, вы — человек верующий. Николай Злобин: Да. Соловьев: Т.е. получается: здесь верим, а здесь не верим. Николай Злобин: Причем здесь вера? Есть вещи, где должен быть один стандарт — уголовный кодекс. Украл — сел. А политика... Владимир Соловьев: Если просто человек верующий, то он во всех своих движениях, как бы они ни были связаны с политикой, абсолютно во всех, он руководствуется своими базовыми принципами.
Когда политик принимает решения, не руководствуясь соображениями близстоящих выборов, а руководствуясь какими-то совершенно иными подходами, собственными принципами, то он переходит из разряда политиков в разряд государственных деятелей.
Для нашего народа государство является не просто ценностью, а ценностью, стоящей на приоритетных позициях. Потому что как форма существования мы можем существовать только в рамках сильного государства. Иначе мы исчезаем и проходим через совершенно ужасные процессы, которые мы видели и которые мы пережили на собственном опыте. Поэтому мы рассуждаем не абстрактно, что вот нас сейчас не будет трогать государство, а мы знаем конкретно, к чему это приводит. И это не только отсутствие воды, товаров — это все пустяки. Это разгул бандитизма. Это абсолютное бесправие. Это территориальные конфликты, которые вспыхивали по национальным окраинам. Мы видели как умирало государство, умирала стабильность, и это было не как думает средний американец: «Как хорошо, что государство меня не трогает».
— Мы как народ всегда занимаемся самокопанием. И, наверное, это является очень важной нашей частью. Для того, чтобы не свернуть в привычную колею. Но здесь, мне кажется, очень важно отойти от литературных образов и перейти к изучению документов. Почему? Потому что та эпоха создавала такие литературные документы, которые восхваляли террор и говорили, как прекрасен террор и как прекрасна классовая борьба. — Они были не талантливы... — Мы сейчас, с позиций своего времени начинаем говорить, что это было талантливо, а это — нет. В свое время и Мережковский был гораздо талантливей Толстого. Хотя сейчас очевидно, что даже невозможно сравнивать таланты Толстого и Мережковского. Иногда надо успокоиться и внимательно изучать документы. И делать выводы и вносить их в Конституцию и в систему управления государством.
Я, как человек воспитанный в советское время, четко разделяю интересы классов и политических элит, и братские отношения народов. «Дети разных народов, мы мечтою о мире живем».
Сейчас я не вижу развития общественно-политических наук. Я не вижу дискуссий, формулирования целей ни в экономике, ни во всем спектре общественных наук. И это очень опасно. Мы поэтому не можем сформулировать, куда мы движемся. Почему так важно смотреть в прошлое? Чтобы осознать, что ошибка Мальты началась гораздо раньше. Она началась с того, что Горбачев пришел без всякого представления об идее и идеологии и зачем это все делать.
Я не уверен, что любой диалог лучше войны. По поводу того, что «любые переговоры лучше войны», не соглашусь. Потому что Мюнхен исходил из этой логики. И выяснилось, что привел к гораздо более страшной войне. Иногда есть люди, с которыми просто не надо разговаривать.
Любое художественное произведение по своей природе не может и не должно быть документальным. Это всегда осмысление исторических событий. Поэтому понятие правды выглядит на совершенно ином уровне и ином понимании. Но сам факт, что пытаются через любимые российским блогером окна овертона внедрить в массовое сознание, что не те мы, не такие мы. Надо отметить, что правду не знает никто и никогда. По определению. Она просто совершенно иная. И когда мы говорим о некоей правде, мы должны четко осознавать, что правда — поколенческая. И не случайно каждое поколение понимает правду по-своему. Воспринимает по-своему. И это непростой вопрос. Потому что фильмы, которые казались правдивыми, четкими и ясными одному поколению, сейчас не будут восприниматься. Правда всегда идет через восприятие. Потому что понятие правды очень субъективировано. Мы не можем показать документальный набор фактов и сказать, что это — правда. Потому что правда — в трактовках. Нет у нас понятия нарратива и не собираемся мы выстраивать то, что нравится американцам. У нас другая культура. У нас это — воспоминания фронтовиков. Мы не стремимся соответствовать вашему, американцы, представлению о нас. И на правду только мы имеем полнейшие права. Потому что мы заплатили за это самую страшную цену. Правда о войне крайне простая. Она есть. И этот критерий правды применим к любому фильму. Правда звучит так: мы — народ-победитель, мы спасли мир от абсолютного зла, от нацистской страшной чумы, и никто никогда эту историческую правду не сможет изменить. Мы — народ-освободитель.
На самом деле это задача — простейшая. Если ты хочешь выработать идеологию, ты должен начать с определения ценностей. Когда ты поймешь, что есть ценности, дальше у тебя вырабатываются идеологические догматы. Ценности являются краеугольными камнями. Что является абсолютными ценностями для нашего народа? Вокруг этого можно все строить. Иначе без этих свай ничего не получится. <...> Россия вся построена на сломах. И через переживания сломов развивается и укрепляется.
Образование всегда идеологично. Вы можете поспорить, но вам это не понравится. Потому что образование всегда идеологично. Мы вступаем в такую новую технологическую эпоху, что человек, постоянно не обновляющий свой уровень знаний, обречен. Поэтому здесь это даже не обсуждается.
Эту же проблему описал Владимир Ильич Ленин. У него есть знаменитое высказывание: «Главная проблема современного момента — что пролетариат слишком доверяет интернету».
Надо говорить не только о колбасе и мясе. Надо говорить о сущностных вещах. Потому что без великого проекта сам смысл существования России в таких климатических и географических условиях кажется более чем странным.