— Умение женщины найти место в жизни зависит от удачи, от судьбы или от каких-то действий самого человека, самой женщины? — ... Женщина вообще-то сама выбирает. И стечение обстоятельств. Не случай. Я не верю в случайность. Я верю, что всё идёт оттуда, всё идёт свыше.
— Как определяется грань? Что становится классикой, а что нет? <...> — Кукольник писал: «Пока живёт поэзия Кукольника, поэзия не умрёт». Где Кукольник? Нету. Если вы можете узнать с первых трёх строчек, что это Пушкин, а это Фет, а это Лермонтов... Это Бах, а это Прокофьев. — А это Таривердиев... — Таривердиева оставим в покое. Пока он не помер, оставим в покое... Если вы можете узнать, это тоже входит в комплект. Вы должны узнавать музыку. Тогда это композитор, потому что иначе это автор. Один из многих.
— Какой круг вы считаете своим? Кто в этот круг входит? — В этот круг входят простодушные люди разных совершенно специальностей. Учёные, технари, литераторы. Артистов минимум. <...> Есть люди, которые смотрят на тебя, а сами видят свою селезёнку в этот момент, а есть люди, которые смотрят в мир, и их я люблю.
— Какой фильм, с вашей точки зрения, наиболее правдиво показывающий войну? Или нельзя говорить о художественных фильмах как о самых правдивых фильмах, потому что война многолика и многообразна? — ... Лучший фильм о войне — это всё-таки фильм Сергея Фёдоровича Бондрачука — «Судьба человека». Мне кажется, это настолько объёмно, настолько полифонично. И дело даже не только в широте объятий судьбы человеческой, а дело в той огромной силе оптимизма. Какие страдания человек испытал... Немыслимые, нечеловеческие. Я помню, когда я вышел из кинотеатра, мне вдруг хотелось кидаться работать, что-то делать. Что-то надо делать. И это то, что сегодня, как мне кажется, не хватает нашим фильмам.
— В чём секрет такого жизнелюбия, такого оптимизма на фоне, когда у многих пессимистические настроения? — Думаю, что жизнелюбие и любовь к труду. К своей профессии. Я беспрерывно работала. — То есть работа фактически может спасти человека? — Да. «Работа — моя жизненная функция», — сказал Жюль Верн, и я с ним совершенно согласна.
Почему я люблю прямой эфир? Потому что это жизнь. Потому что те вопросы, которые задаются, потом не вырежешь глаза человека, потому что ты не соврёшь в камеру. Камера раздевает. И самое интересное зрителям смотреть, как там [в глазах] что-то забегало. Что там в глазах? Есть жизнь, нет жизни? Будет врать, не будет врать?
— То, что происходит сейчас, это катастрофа... или же, это, скажем так, довольно долговременная трудность и сложность, и мы будем постепенно выбираться из этого? — Обязательно выберемся! Вот эти вот «новые русские»... Они новые, но не свежие. Мессии со всех сторон лезут. <...> Никто не начинает ничего без присказки «в наше трудное время», «у нас невозможный быт», «в нашей экономической пропасти». На презентации, где всё ломится от икры, где тут же начинается: «В наше невозможное время...» Что невозможного-то? Обжираловка! Я думаю, если вдруг завтра будет замечательно, обязательно останется «в наше лёгкое время, может быть, мы дождёмся катастрофы».
— Как вы можете охарактеризовать тот день, в котором сегодня живёте? Одним словом. — Весело, страшно, любопытно. Три слова можно? — Страшно весело... — Страшно весело и очень любопытно!
— Может что-либо произойти в жизни, что вы можете изменить профессии актёра? То есть поменять профессию? — Нет. Я не смогу и у меня не получится. Артист — это не профессия, это диагноз. Как говорил мой педагог Раевский: «Если вы думаете, что пришли в институт учиться на артиста, то вы ошибаетесь. На артиста выучиться невозможно. Это либо боженька в лоб поцеловал, либо нет».
— Ваше мнение об интеллигенции за последний год? — Единственное, что я могу сказать, — это неизбывное. Это явление нельзя избыть в русской жизни. И если чуть-чуть отодвинуться от московских, так сказать, политических тусовок и попасть в Торжок или Кострому — вы увидите русскую интеллигенцию. Совершенно неистребимое племя. Притом что это необязательно аристократы по происхождению или дворяне. <...> Я убеждён, что быть интеллигентом — это можно воспитать. Я убеждён, что с детства можно ограничивать ребёнка от хамства, в том числе и от собственного. Это гораздо проще проявлять, не нужно труда.
Блеф, что кино умирает. Оно умирает в глазах тех, кто не умеет делать кино. Эти люди на самом деле чаще всего говорят, какое кино они будут делать, а делают те, кто делает кино. И классные актёрские работы делают те, кто классные актёры. И фильмы классные снимают те, кто классные режиссёры и операторы. И сценарии пишут те, кто классные сценаристы. Но все они могут быть классными. Поэтому давайте не обижаться. Давайте смотреть правде в глаза. Есть очень хорошие, есть нормальные и есть не очень хорошие актёры, режиссёры, сценаристы и фильмы, как это не парадоксально. Так что время всё расставляет на свои места. Праздники — праздникам, будни — будням, призы — призёрам.
— Когда существовала цензура, вам не говорили, что вы [в своих монологах] издеваетесь над российскими женщинами? — Нет, никогда. Были, конечно, партийные дамы в своё время, которые считали, что я издеваюсь. У Михаила Михайловича Жванецкого был такой монолог, в котором женщина говорит: «Ду-ду-ду, топ-топ-топ, страна дрожит: то наши бабы на работу идут». И одна из таких дам пришла ко мне после концерта и сказала: «Где вы видели нашу женщину, чтобы «ду-ду, топ-топ, земля дрожит»? Это что вы издеваетесь?» На что я очень робко ей сказала: «Это вы не видите, потому что вы в машинах ездите, а я езжу в метро. Спуститесь в метро — и вы увидите таких женщин.
Если провести параллель от мелкого проступка, то есть, например, на тебя нападают вне зависимости от национальности кто, всё равно ты кричишь «Милиция!» Милиция в данном случае как проявление государственной силы для поддержания порядка. Если взять когда нападают и целая республика становится источником опасности, причём финансовой опасности, бандитской опасности и так далее, то здесь государство должно проявить абсолютно жёсткую волю.