Владислав Николаевич Листьев

Самое главное в каждой программе, как мне кажется, это всё-таки человек. Это взаимоотношения между мужчиной и женщиной, между родителями и детьми. Это будущее наших детей, это наша личная и социальная жизнь. Это то, что волнует нас сегодня и то, о чём мы говорим, приходя домой с работы или даже на работе.

— Скажите, интриганство в актёрской среде, это, наверное, для вас особенно актуально? — ... Меня очень любили, когда я не работала, не снималась. Меня очень жалели, любили, было много друзей. Странная вещь. Но когда пришёл успех, те же люди, которые в общем-то недоумевали, почему актриса, которая может что-то делать, не работает. В самые лучшие годы, когда не страшно приближение камеры, когда «всё могу». Когда в пике сила, энергия, лицо... когда нет ножниц, я не снималась. И все недоумевали. А потом те же люди, которые недоумевали, когда я много стала работать, начали говорить: «Что-то тебя много стало. Мелькаешь, мелькаешь...» Это, конечно, больно.

— Вам нравится состояние вечной влюблённости? — Думаю, что это необходимо. Во всяком случае, для того, чтобы что-то делать. Для того, чтобы взлетать.

Не правы те люди, которые говорят, что для них существует только работа, а на всё остальное работы души не хватает. Это неправда. Эти люди просто-напросто не умеют работать. Или же они настолько очерствели, что разучились радоваться жизни, а каждый день наряду с кучей забот, которые он приносит, всё равно дарит какие-то маленькие радости. И если акцентировать внимание на этих маленьких радостях, а это может быть просто улыбка женщины, даже той, которую ты не знаешь — испытаешь изумительные ощущения. Одним словом, каждый день должен дарить радость человеку.

Искренность — в человеческих отношениях это основное.

У нас всё, что ни делается, то к лучшему, а то, что к лучшему, то не делается.

Если меня убьют, меня будут помнить не больше полугода.

— Что вы любите в мужчинах больше всего? — Ум и великодушие. Хорошее качество мужское. — Можно быть умным, но при этом оставаться занудой, например, или иметь абсолютно скользкий характер. Что такое ум? — Интеллект. Я не говорю, что мне очень нравятся мужчины, умные от природы, сохие. <...> Мне кажется, если человек умён, он умеет делать всё в этой жизни.

— Что вас волнует? О чём бы Вы хотели сказать, написать? — Я делаю книгу о загробной жизни, если так можно сказать. Это книга об умершем мальчике. Проблема, которая волнует каждого человека. Есть ли загробная жизнь, нету? Есть религия или нет религии? Однажды решил сконструировать этот мир. Вот, допустим, он есть. Какой он? Вот есть рай. Какой он? Как люди там живут? Какие конфликты в раю? Пушкин ведь сказал: «Все говорят: нет правды на земле. Но правды нет и — выше». Я хочу понять, какая она, эта сладкая правда.

Газеты похожи на собак. Есть породистые, а есть дворовые.

— Это, наверное, мужчины придумали. Потому что никто ведь не скажет из мужчин про свою спутницу жизни — «Плохонькая, но моя». А вот для женщин говорят: «Ну пусть плохонький, но для неё». — Это так внедрено в наше сознание. Вот так положено — чтобы у женщины рядом был обязательно мужчина, какой-никакой. Я считаю, что какой-никакой не надо, лучше тогда вообще не надо.

— В своей обыденной жизни вы похожи на кота Матроскина? — Кот Матроскин мне личность глубоко симпатичная. Он, пожалуй, первый серьёзный российский предприниматель. И многое в наших экономических перестроечных новациях началось, конечно, с него. Он первым стал опираться на свои собственные силы, не впадая, скажем, в радикализм Ким Ир Сена. — Но тогда можно и почтальона Печкина использовать как прообраз КГБшника.

— Действительно правдиво утверждение, что сейчас в народе больше популярны политики нежели, чем актёры? — Нет. Политики те же актёры, актёры те же политики. Только тут не заиграться надо, чтобы было не двадцать два. Все мы играем.

— Почему вы начали писать именно для детей? — Когда я понял, что взрослых не изменишь. Они такие как есть. <...> С детьми можно сделать что-то хорошее. Я понимал, что детям я могу быть полезнее. Могу чему-то их научить, рассказать. <...> Мне 56-57 лет, и, мне кажется, я могу сказать что-то серьёзное. И надо бы уже. Ведь писать для детей — это надо находиться в особом состоянии души.

Свобода — это такая штука, которой тоже нужно учиться, иначе можно погибнуть, и довольно быстро.

— Что такое театр для актёра? Театр, в котором он работает годы и годы, а иногда и всю жизнь? — Семья. Consuetudo est altera natura. Привычка — вторая натура. Это то же самое. Втягиваешься.