Юрий Тимофеевич Галансков

Я, прошедший сквозь все века, предвидя итог лет, ночью из тайника вытаскиваю пистолет. Я, пацифист-мятежник, который, мудр и красив, как Пророк, вдруг опускаю штору и палец кладу на курок. <...> Все равно в порнографии душ истлела надежды звезда. И пути все равно не ведут туда... <...> Но хватит играть в слова, в висок упирается ствол... И рухнула голова на зеленый стол. <...> Я поднимаюсь, меня не убить ни подлостью, ни свинцом.

День утомленный лег и размяк в душных кирпичных гнездах. А вечер поспешно напяливал фрак, черный, в серебряных звездах. Ишь, разошелся, темнеет и ну... зовет черноокую ночку. Тоже пижон, а такую луну забыл разорвать на сорочку... <...> А ночь отдавалась... расстегивал медленно бледный рассвет. Когда же, нежно обласкав, он обнажил ее жестоко, она лежала в облаках губами алыми к востоку.

Ночь темна. Луна. Она, конечно, не одна. И я совсем не одинок, вот-вот — и прозвенит звонок. Услышу в дверь условный стук, вскочу, схвачу пожатье рук, надену плащ, и мы уйдем почти под проливным дождем. Уйдем, и, надо полагать, идем кого-то низвергать.

Человек исчез, ничтожный, как муха, он еле шевелится в строчках книг. Выйду на площадь и городу в ухо втисну отчаянья крик! А потом, пистолет достав, прижму его крепко к виску... Не дам никому растоптать души белоснежный лоскут. Люди, уйдите, не надо... Бросьте меня утешать. Всё равно среди вашего ада мне уже нечем дышать! Приветствуйте Подлость и Голод! А я, поваленный наземь, плюю в ваш железный город, набитый деньгами и грязью.

Я белкой резвился на ёлке по иглам, я цвёл на вишнёвой ветке. И вдруг, неожиданно, сделался тигром у жизни в железной клетке.

С последней трибуны торжествующему палачу, отделившему туловище от меня, я, разрубленный, прокричу: «Пролетарии всех стран, соединя...» Но ваше фальшивое счастье, ваши лозунги, ваши плакаты - я разрываю на части и бросаю в камин заката.