Молодость (Youth)

Говорят, что чувства сильно переоценены. Чушь это. Чувства — это все, что у нас есть.

— В горах ты испытываешь невероятные чувства. Ты ощущаешь свободу. — А я только страх. — Страх тоже невероятное чувство.

— Ах да! Хотела тебе сказать, что эти французы пишут каждый день. Они хотят, чтобы ты написал мемуары. Что мне с ними делать? — Пусть хотят.

— Я ценю иронию, но когда она пропитана ядом, она теряет всю свою силу. И показывает еще кое-что. — Что? — Отчаяние.

А знаешь, до меня кое-что дошло, Фрэд. Люди красивы или уродливы, а те, кто посередине, просто симпатичны.

Детям не знакомы испытания родителей.

Легкомыслие — это непреодолимое искушение.

— А папа действительно не рассказывал про королеву? И про ее просьбу сыграть «Простые Мелодии» в Лондоне, и про его отказ? — Ни словечка. — Странная какая-то у вас дружба. — Странная? Почему? Это хорошая дружба. Хорошему другу ты рассказываешь только хорошее. А этот эпизод для него из другой категории.

Ты была права... Музыка — единственное, что я понимаю. А знаешь, почему? Чтобы её понять, не нужны ни слова, ни опыт. Она просто есть.

Я уже третью неделю изучаю здесь людей. Я с большим пристрастием наблюдаю за вами, за Линой, за русскими, за арабами, за взрослыми и детьми. И я наконец пришёл к заключению — я должен выбирать. Я должен выбрать, что действительно важно показать: ужас или страсть. И я выбираю страсть. Вы, каждый из вас, открыли мне глаза. Вы показали мне, что я не должен терять время на бессмыслие ужаса. Я не могу так. Я не могу сыграть Гитлера. Я хочу показать вашу страсть, мою страсть. Такую чистую, невозможную, аморальную. Потому что именно это делает нас живыми.

— После боли приходит наслаждение. — ... А потом опять боль.

— Я сделаю вам массаж другого типа, потому что вы напряжены. Нет, вы не напряжены. Точнее сказать, вы полны эмоций. — Вы что, считываете информацию руками? — Через прикосновения можно выяснить все, что угодно. И почему люди так боятся прикосновений? — Может, они думают, что это связано исключительно с наслаждением? — Но, кстати, это еще один повод трогать, а не разговаривать. — Вы не любите поговорить? — Мне обычно нечего сказать.

Большие усилия приносят так мало плодов.

Возможно, мы переоцениваем эмоции.

— Ты помнишь Гильду? — Фильм? — Нет. Гильду Блэк. В которую мы оба были влюблены. — Гильда Блэк. Что это ты вдруг вспомнил о ней? Это было сто лет назад. — Да. А ощущение будто вчера. Я бы отдал двадцать лет жизни, чтобы с ней переспать. — Это был бы очень глупый поступок. Гильда Блэк не стоит двадцати лет твоей жизни. Она не стоит ни одного дня. — Почему же? Ты спал с ней? — Что? Что ты сказал? — Что слышал. Шестьдесят лет назад ты поклялся, что не спал с ней из уважения к моей любви. Теперь ты запел по-новому. — Слушай, я должен признаться. — Так, слушаю. — Настоящая трагедия, и поверь мне, это действительно трагедия, в том, что я даже не помню спал ли я с Гильдой Блэк. — Ты серьезно? — Клянусь!

Стравинский как-то сказал, что у интеллигенции совсем нет вкуса, с тех пор я стараюсь не стать интеллигентом.